Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

– Угу.

– И как он? Как здоровье, спина? – в ее глазах был живой интерес.

– Вроде все хорошо, на спину не жаловался, кормил меня подгоревшими драниками.

Я смотрела и думала – всегда, когда я заговариваю с каждым из них, оба в первую очередь спрашивают об одном – как здоровье и как дела у другого.

И кто кого, спрашивается, не любит? И зачем, скажите на милость, у деда эта высокая Олеся? А бабушка уже семнадцать лет одна. Как я родилась, так вскорости они и развелись. Насколько я помню, у нее так никого и не было. Хотя, может, я просто чего-то не знаю.

– А и ладно тогда, – она махнула рукой, пошла на кухню и спросила, обернувшись: – Чай будешь?

– Ага, – я уже мыла руки в ванной.

– Да, и опять Артем заходил.

Я слышала, как зажегся газ и громыхнул о чугунную решетку плиты тяжелый чайник, и зашла на кухню:

– И чего ему опять надо было?

Забавно, но наша кухня была едва ли не точной копией дедовой, может, потому что у нас планировки квартир были зеркальные? И сами квартиры находились в паре остановок на троллейбусе друг от друга. Летом я часто пешком ходила. У нас стоял такой же небольшой стол, придвинутый вплотную к подоконнику, деревянные стулья, на дедовой кухне шкафчики были модного салатового цвета, а у нас простые, белые. У них были подвесные шкафчики, а у нас старинный бабушкин белый буфет.

Бабуля посмотрела на меня укоризненно.

– Нормальный парень, что ты так? – это она про заходившего Артема.

Возведя глаза к потолку, я вздохнула:

– Я же ему русским языком сказала, что между нами все кончено. Что еще нужно-то?

– Вот, тебе принес, – она указала на вазу, в которой красовалась одна кремовая роза, – зимой, между прочим, это не дешево!

– Опять! – я злилась.

Мой бывший одноклассник, с которым у нас был смешной школьный и, слава богу, короткий роман, донимал меня невероятно.

– А ты не руби с плеча, – наставительно сказала бабушка, – заботливый, хороший, не дурак, еще и симпатичный, что тебе не нравится?

– А тебе что не нравилось? – в тон спросила я. – Дед ведь тоже был хороший, заботливый, тоже симпатичный и не дурак. – И замолчала, поняв, что переборщила.

Бабушка сидела, уставившись на цветок, будь он неладен.

– Ба… – мне стало неловко за свою вспышку, – …извини, я ерунду сморозила.

– Это точно, – видно было, что она сердится.

– Извини, – я жалела, что нагрубила, – это просто нервы, знаешь, сессия, анатомия дурацкая. Я уже так устала, а еще только первый курс.

Она смягчилась:

– Ладно, давай пей чай и ложись отдыхать, дальше будет легче – втянешься. Когда у тебя экзамен? Послезавтра?

– Угу.

Она поставила на стол чашки, открыла дверцу буфета:

– Похрустим? – и достала пакет с баранками.

Я прыснула смехом.

– Что такое? – не поняла бабушка.

– Нет, правда, умора просто, – я продолжала смеяться, – вы с дедом говорите одними и теми же словами, прям точь-в-точь.

Она молча достала к баранкам печенье, сливовое варенье, наши любимые леденцы монпансье и кивнула на чайник:

– Наливай. И молоко достань, пожалуйста.

Бабушка любила подбеливать чай, а я пила с лимоном, если был.

Перестав смеяться, я разлила по чашкам ароматный напиток.

– Слушай, ба, а ты письмо-то забрала? – я вспомнила про почту. – Ну, заказное, тебе же квитанция приходила.

– А, – она отвела глаза и махнула рукой, – перепутали все на почте, оказалось, это не мне, а кому-то другому, с индексами намудрили, так что нет никакого письма.

– Да? – я удивилась. – Странно…

Я точно помнила, что квитанция была выписана на Смолич А. Ф., и адрес наш.

– Мало ли, – она открыла жестяную банку с конфетками и протянула мне, – у них там людей не хватает, а работы много. На, бери.

Я машинально сунула леденцы за щеку – вкусно!

За столом наступила уютная тишина – мы обе смотрели в окно, за которым плясала зима, и каждая думала о своем.

– Ба, – наконец решилась я, – можно у тебя спросить?

– Спросить-то всегда можно, – улыбнулась она.

Чайник снова громыхнул о плиту – нужно было подбавить горяченького:

– А почему вы все-таки с дед Васей разошлись? Он ведь и правда хороший.

– Очень хороший, – вздохнула она, протягивая чашку, – и мне подлей. Потому и разошлись. Я хотела, чтобы он был счастлив.

– А с тобой разве не был?

Бабушка задумалась, подперев кулаком подбородок. В ее молчании я слышала, как в соседней комнате громко тикал будильник, и ветер, подвывая, причесывал верхушки деревьев за окном.

– Кажется, нет, – она посмотрела на меня будто бы не видя, – иногда мы принимаем благодарность за любовь, но с годами все встает на место.

– Ты любила кого-то другого? – я потянулась за сахаром и поставила на стол.

– Кого-то другого, – эхом повторила она, взяв верхний кусочек рафинада.

Глава 2

Анна 1941

Хрусть-хрусть по снегу. Скрип двери… Тихо.

Воздух между нами дрожит-переливается. Кажется, я слышу, как он дышит.

В хлеву пахнет сеном и теплым коровьим телом.

Стою, прячусь за кормилицей нашей, сердце в груди колоколом бухает. Если не присматриваться – вроде и незаметно. Но ноги… куда ж их спрячешь.

Тот фриц, с кем мы глазами встретились, зашел в хлев – озирается. Я стою – ни живая ни мертвая.

«Господи, Отче наш, иже еси на небеси…» И молюсь, как умею.

Открываю глаза – смотрю вперед – нет никого, вбок… а он, оказывается, уже обошел жующую корову и встал рядом, глядит на меня.

Мы глазами встретились. У него глаза черные-черные, высоченный, смотрит внимательно. Пахнет порохом и еще чем-то – солью, шерстью шинели, снегом. А я моргаю – слезы сами катятся. Все, думаю, пришел мой час.

– Was ist das? – кричит другой немец со двора, дескать, «что там?». И скрип-скрип… шаги в сторону сарая. Я уже его в дверях вижу – еще немного, заметит и длинного, и меня…

Длинный дернулся, быстро обернулся: сам стоит перепуганный и медленно так палец к губам прикладывает.

– Тс-с-с-с… – дескать, молчи.

Я быстро-быстро головой киваю.

– Da ist niemand! (Никого нет!) – громко кричит он чуть дрогнувшим голосом и, загораживая меня спиной, делает шаг назад… и еще, еще…

1982 Анна

– Ба, – внучка посмотрела с искренним интересом, – ты бы мне рассказала, а?

– Рассказала… – я моргнула, выныривая из прошлого, – рас-ска-за-ла…

Может, и стоит хоть кому-то это рассказать? А кому как не Ксюшке? Хотя по силам ли ей будет правда?

– Не знаю, дорогая моя, – я почувствовала, как затылок вдруг налился тяжестью.

Как все вытащить из сундуков собственной памяти,