Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

и даже к смертной казни «за то, что он ведал воровской умысл, а не известил» или за то, что он «знал за тем… (имярек) „государево слово и дело“ и нигде о том не донес»[382]. Так было с новгородским распопом Игнатием Ивановым, который по указу Петра I был казнен в 1724 году за недонесение слышанных им от других «непристойных слов»[383]. Приговор другого участника этого дела, Ивана Афанасьева, гласил: Афанасьев «слыхал… а о том не доносил, учинить смертную казнь и все имение его взять на государя». За недонесение о побеге царевича был приговорен к смерти также и Федор Воронов[384]. Многие участники дела царевича Алексея – Александр Лопухин, Федор Журавский, Григорий Собакин, Гаврила Афанасьев и другие – были жестоко наказаны за то, что не донесли о намерениях наследника престола бежать за границу. Одиннадцать священнослужителей Суздаля обвинили в недонесении и подвергли суровому наказанию: ведь они часто видели, что бывшая царица Евдокия – старица Елена, сбросив монашескую одежду, ходила в светском одеянии, но об этом не сообщили куда надлежит[385].

Указы об обязательности извета и наказании неизветчика подтверждались и позже. Упомянутый выше указ Анны Ивановны от 2 февраля 1730 года гласил: «Кто такия великия дела сам сведает или от кого услышит и доказать бы мог, а нигде не донесет, а потом от кого обличен будет, что он про такое великое дело ведал и доказательство имел, а нигде не донес, а хотя и доносить будет, да поздно, и тем время отпустит, а сыщется про то до время, и тем людем за то чинить смертную казнь без всякия пощады»[386]. Как и в петровское время, угрозы законодателя были серьезны. На следствии в Тайной канцелярии довольно быстро выявлялся круг людей, которые знали, но не донесли о сказанных «непристойных словах» или ином государственном преступлении. С тех пор эти люди уже не могли ожидать от властей пощады. Поэтому многие, чтобы не оказаться неизветчиками, были вынуждены идти туда, «где надлежит донести» (это выражение XVIII века), и сообщать, что за ними есть «слово и дело государево». Посадский Матвей Короткий в 1721 году поспешил с доносом на своего зятя Петра Раева потому, что о его пьяных «непотребных» словах рассказал ему их батрак Карнаухов, слышавший откровения Раева – своего господина. Короткий испугался, как бы ему не впасть в роковую ошибку и не стать, в случае упреждающего доноса батрака, неизветчиком[387].

В мае 1735 года знакомый читателю по предыдущим разделам Михалкин донес на несколько человек, обсуждавших в тесной компании сплетню о Бироне, который с императрицей Анной «телесно живет». Доносчик опасался, как бы «из вышеписанных людей кто, кроме ево, о том не донес»[388]. Это дело интересно тем, что Михалкин был законопослушным и богобоязненным человеком и не только опасался упреждающего доноса тех, кто присутствовал при «непристойном» разговоре, но еще и боялся доноса со стороны своего духовного отца-священника. Уже на допросе в Тайной канцелярии он сообщил, что в Великий пост не ходил на исповедь потому, что «мыслил он, Павел, когда б он был на исповеди, то и об означенных непристойных словах утаить ему не можно и потому в мысль ему пришло: ежели на исповеди о том сказать, [то] чтоб за то ему было [чего] не учинено и от того был он в смущении и никому об оных словах не сказывал», пока, наконец, не решился идти к Зимнему дворцу и донести[389].

О реальной угрозе упреждающего доноса знали даже дети. Когда 14-летний ученик Кронштадтской гарнизонной школы Филипп Бобышев во время рождественского гуляния 1736 года поделился с приятелями, что принцесса Анна Леопольдовна недурна собой и что ей, наверное, «хочетца», то его товарищи – 14-летний Иван Бекренев и 15-летний Савелий Жбанов – имели между собой, согласно записи в протоколе Тайной канцелярии, следующий разговор. Бекренев «сказал Жбанову: „Слушай, что оной Бобышев говорит!“, – и означенной Жбанов ему, Ивану говорил: „Я слышу и в том не запрусь, и буду свидетелем“ – и [сказал] чтоб он, Иван, о том объявил, а ежели о тех словах не объявит, и о том, он, [сам] Жбанов, на него, Ивана, донесет»[390]. После этого Бекренев и пошел доносить на Бобышева.

Особо следует сказать о служащих, давших присягу. Их, как людей, поклявшихся на кресте и Евангелии доносить, но не донесших, ждало суровое наказание. Опасаясь именно этого, В. Н. Татищев сел в 1738 году за сочинение извета на своего гостя – полковника Давыдова, который позволил себе «острые» застольные разговоры. Перед писанием доноса Татищев рассказал о происшедшем полковнику Змееву. Тот дал совет, что нужно доносить немедля, ибо, сказал Змеев, «здесь он, Давыдов, врет, а может и в других местах будет что врать, [а] здесь многие ссылочные имеютца и, то услыша, о том как донесут, а Давыдов покажет, что и с тобою о том говорил, то можешь и с того пропасть, и для того надобно тебе писать, куда надлежит немедленно»[391].

От недоносительства многих удерживало то, что духовенству, в соответствии с синодальным указом от 1 мая 1722 года, разрешалось нарушать таинство исповеди, если в ней будет замечен состав государственного преступления. В объявлении по этому поводу Синода говорилось, что нарушение тайны исповеди «не есть грех, но полезное, хотящаго быть злодейства пресечение». Если в исповеди духовный сын скажет своему духовному отцу, что хочет совершить преступление, «наипаче же измену или бунт на государя, или на государство, или злое умышление на честь или здравие государево и на фамилию его величества», то священник должен донести на него, но сделать это должен не публично, а «тайно сказать, что такой-то человек (показав тем чин и имя) имеет злую на государя или на прочее… мысль». С этого момента поп выступал в роли доносителя и его под арестом препровождали в Тайную канцелярию «для надлежащего таких злодеев обличения».

Синод не только предупреждал священников об обязательном доносе под угрозой лишения сана, имущества, а также жизни как «противника и таковым злодеем согласника, паче же государственных вредов прикрывателя», но и требовал от попов принести присягу специальной формы, более похожую на клятву тайного сотрудника политического сыска: «Когда же к службе и пользе е. и. в. какое тайное дело или какие б оное не было, которое приказано мне будет тайно содержать, то содержать в совершенной тайне и никому не объявлять, кому о том ведать не надлежит и не будет повелено объявлять»[392]. Указ этот лишь узаконил практику надругательства над тайной исповеди во имя государственной безопасности.

В 1708 году допрашивали Василия Кочубея о том, «что попу Ивану Святайло он, Кочубей, яко отцу своему духовному, во всем ли объявлял, что он на гетмана (Мазепу. – Е. А.) в измене затеял ложь доносить?» Затем об этом же допросили и попа Святайло: «И того ж числа против распросу Василья Кочубея поп Иван Святайло распрашиван, а в распросе сказал, что… говорил ему он, Кочубей, на исповеди в Великий пост… что он жалеет, что на такой своей старости в такое трудное дело вступил и на гетмана то затеял». Показания попа использовали при обвинении Кочубея, а Святайло, за недонос, сослали на Соловки[393].

После издания закона 1722 года православный священник оказывался в тяжелейшем положении. Донести на духовного сына для него было равносильно нарушению закона веры, не донести – значило преступить не менее страшный закон земного владыки. На духовного сына положиться также было нельзя: ведь он мог, подчас под пытками, сказать, что о его преступлении из исповеди знает священник. Такому священнику угрожало жестокое наказание, как это