Ру. Эм - Ким Тхюи

самолета не ушедшие в трясину трупы, среди которых оказался детский трупик без единого повреждения. После этой спасательной операции солдат никогда уже не мог взять на руки ни одного ребенка, в этом младенчике, на теле которого не оказалось никаких повреждений, даже ни единой царапины, глаза солдата не увидели лика смерти — возможно, сердце его жаждало встретить там жизнь, а потому он и остался слеп к тому, что руки нащупывали переломанные кости. Тридцать, сорок лет спустя память о том, как он поднял размягченное тело ребенка, непрошено возвращалась к нему в тот момент, когда он перекладывал мешок с углем, показывал двухлетнему внуку беличье гнездо, слушал, как какая-то женщина, прижав телефон к уху, произносит: «Ах ты, Господи! Trời ơi!» перед магазинной полкой с овсяными хлопьями.

Наоми не успела оплакать шестьдесят восемь погибших, нужно было дать возможность выжить оставшимся сиротам.

В результате три с лишним тысячи детей смогли воспользоваться этой привилегией: начать жизнь заново в новой стране, с новыми родителями. Военные и волонтеры, кормившие их из бутылочек, передали первых детей приемным родителям прямо на посадочной полосе в Сан-Франциско.

Президент Форд, окруженный волонтерами, военными, родителями и детьми, с грудничком на руках, охотно улыбался в камеры. Он знал, что измученные взгляды детей, привыкших к беспризорности, послужат ему очередным способом создать под конец образ победоносных Соединенных Штатов — в канун их окончательного ухода из Вьетнама. Именно поэтому он и развернул красную дорожку для приема этих «пылинок жизни».

«ЗАЙЧИКИ»

ПО ХОДУ ОПЕРАЦИИ «BABYLIFT» ХЬЮ Хефнер, основатель и главный редактор «Плейбоя», выделил свой частный самолет и своих «зайчиков», чтобы облегчить доставку маленьких сирот из центра обработки заявок в Калифорнии к их приемным родителям в Мэдисоне, Нью-Йорке, Чикаго… «Зайчики» развлекали детишек с тем же шармом, с которым заставляли мужчин почувствовать слабость в коленях.

АННАБЕЛЬ, ЭММА-ДЖЕЙД И ХАУАРД

Родителей не выбирают не только при рождении: эм Хонг оказалась прижатой к Аннабель, к ее шее, ее духам. Имя Эмма-Джейд приводило на ум красавиц американского Юга. Так девочку окрестили на борту частного самолета Хью Хефнера, в окружении женщин из семейства «Плейбоя».

Аннабель и Хауард приняли решение вырастить Эмму-Джейд в Саванне — как будто у ребенка не было иного жизненного пути, кроме составленного ими.

Аннабель в своих платьях без единой морщинки занимает должность супруги Хауарда, почтенного политика с безупречной прической и увещевающим голосом. В любой час дня и ночи Хауард может быть уверен в том, что в доме у него идеальный порядок — самого же его непрерывно фотографируют, когда он проводит собрание или прием. Может он рассчитывать и на то, что рядом с ним будет Аннабель, столь же безупречная, как и он сам. Аннабель, в свою очередь, абсолютно уверена в том, что до конца сохранит свой титул миссис Прэтт. Выступая по телевизору или по радио, Хауард часто использует формулу «я и моя супруга».

Некоторые их друзья считают, что у Эммы-Джейд подбородок и взгляд в точности как у ее отца Хауарда, другие настаивают на том, что она вылитая Аннабель.

Вне всякого сомнения, Эмма-Джейд очень похожа на свою мать. Ее стрижет та же парикмахерша, что и Аннабель. Она носит те же платья, только в детском варианте: этакая принцесса-недотрога. Она сидит так же, как и Аннабель: колени сдвинуты и слегка наклонены влево. Следуя по стопам матери, Эмма-Джейд становится чирлидершей, играет в волейбол, баскетбол и на пианино. Аннабель отдает Эмме-Джейд все свое тело и душу. В благодарность — а скорее, из инстинкта самосохранения — Эмма-Джейд копирует ее образ.

За двадцать лет их совместной жизни не случается ни одного скандала, не возникает ни единого противоречия. Их быт лишен всяческой истории, о нем почти не осталось воспоминаний. Дни, месяцы, годы накапливаются и повторяются, как минуты на циферблате часов, их не затмевает даже и тень сомнения. Никто и не подозревает, что Аннабель взяла на себя обязательство поддержать политические амбиции Хауарда, а он взамен — защитить ее от богатого и влиятельного семейства, в котором ее заставили дать перед лицом Господа клятву, что она не запятнает своей чистоты до свадьбы, а также не запятнает репутацию семьи и откажется от плотской любви к лучшей подруге Софии.

АННАБЕЛЬ И МОНИК

В БОЛЬШОМ САДУ ПРИ историческом музее Саванны проходил ежегодный конкурс на лучший яблочный торт, и Аннабель совершенно очаровал тарт татен, который испекла Моник, — жюри сочло этот торт «голым», то есть неприличным, поскольку по всему диаметру выступали наружу четвертинки яблок. После знакомства Аннабель и Моник повадились проводить целые дни вдвоем на кухне, в результате Эмма-Джейд научилась делать салат нисуаз, рагу с фасолью, клубнику шантильи и печь «кошачьи язычки», а также освоила первые французские слова.

В присутствии Моник Аннабель становилась другой. Взрывы звонкого смеха летали по всей кухне, как и мука, которая постоянно кружилась в воздухе, оседала на пол и на лица. Моник рассказывала тысячи историй, совершенно не боясь делать ошибки в английском, непрерывно жестикулируя, чтобы изобразить, каковы на вкус свежие ягоды из Нормандии, если взять их на кончик языка, каков рост ее отца-великана, как вел себя первый ее милый дружок… От перестука колец Моник, когда она сжимала лицо Эммы-Джейд, чтобы ее поцеловать, фарфоровые статуэтки пускались в пляс, а вслед за ними и Аннабель в своих приталенных накрахмаленных платьях. В присутствии Моник Аннабель была счастлива. Она воспаряла.

Лоран, муж Моник, подписал новый контракт, и они уехали в Монреаль, тот самый город, который Эмма-Джейд выбрала для первого своего международного обмена, город, где она слушала разговоры однокурсников о звучании песков в пустыне, о богине Шакти, о северном сиянии… Там же, в Монреале, она перестала раз в месяц ходить к парикмахерше, чтобы краситься в блондинку-инженю в духе Бриджит Бардо, в таинственную блондинку вроде Ингрид Бергман, блистательную блондинку вроде Грейс Келли. В банальном и безликом обрамлении природных каштановых волос вдруг начало, неделя за неделей, проступать истинное лицо Эммы-Джейд: слегка миндалевидная форма глаз, золотистый оттенок кожи. Те, кто видел ее впервые, принимали ее за бразильянку, ливанку, сибирячку. Внезапно стало ясно, что родом она издалека, только непонятно откуда.

После Монреаля Эмма-Джейд так больше и не вернулась жить в Саванну, как и Хауард, который обосновался в Вашингтоне. Эмма-Джейд блуждала по самым разным европейским университетам, занимая там довольно неопределенные должности, до тех пор пока Уильям не сделал ей предложение.

УИЛЬЯМ

УИЛЬЯМ ПРЕДЛАГАЕТ своим клиентам виртуальные пространства, где все законы определяются фантазмами и