Ложь войны. Исповедь военкора: документальная военная проза - Дмитрий Зименкин

футболку, черные брюки и темные, очень модные в Старой Руссе, остроносые туфли. Сержант Александр Гусев сопроводил меня до штаба, завел в кабинет с табличкой «Заместитель командира батальона полковник Щербина» и оставил наедине с замполитом. Щербина был внешне похож на актера Андрея Смолякова. Последовал диалог:

– Что с тобой происходит? Почему не дописал сочинение?

– Голова болела… – соврал я по-детски. – Да и не успел в общем-то…

– Давай сейчас отставим разговор про «болезнь головы» и будем говорить, как мужчина с мужчиной. Готов? – перешел в наступление проницательный полковник.

– Так точно… – ответил я, приняв открытый бой.

– Твое сочинение – одно из лучших за всю историю нашего института, – офицер сразу зашел с козырей, подыграв моему тщеславию. – Почему ты не стал переписывать его в чистовик?

– …я не хочу поступать, – произнес я с виноватой улыбкой.

– Почему? Должна же быть причина, – не унимался Щербина.

– Люблю свободу, а ее тут нет… – парировал я. – Не мое это.

– А что для тебя свобода? – уточнил собеседник.

– Ну, не знаю… – я искренне задумался. – Право выбирать, наверное. Ни от кого не зависеть. Делать то, что я считаю нужным.

– Хорошо. Если то, что ты имеешь в виду, это свобода, то с чего ты взял, что она есть на «гражданке»? – вопрошал офицер пограничной службы ФСБ.

– Там нет рамок, – посмотрел я на него смелее. – Здесь же постоянные лишения. И на долгие годы. А хочется пожить…

– А разве рамок и лишений нет в гражданской жизни? – и тут я не смог возразить. – Ты пишешь, что стоишь перед выбором. Так по какому пути ты хочешь пойти?

Замполит поднялся из кресла, сделал в раздумье несколько шагов и присел на краешек стола.

– По-простому и не туда? К чему ты хочешь прийти? Какова цель?

– Цель – быть свободным, – стоял я на своем. – А значит счастливым.

– Нет. Быть свободным – это не цель, а средство. И счастье… Именно в лишениях, в правильной честной жизни, в преодолении себя есть счастье. Ты упомянул в сочинении Артура Шопенгауэра. Разве не об этом его философия?

И тут Щербина был прав.

– Я вижу, что ты к стремишься к счастью. И самое великое счастье – служить своему Отечеству. В том, что ты станешь очень грамотным офицером ФСБ, я не сомневаюсь. Мыслишь правильно, не как большинство. – А потом офицер с улыбкой добавил: – И здесь, поверь, гораздо больше свободы, настоящей свободы, чем там, где ты ее хочешь найти.

– Возможно, – согласился я. – Знаю, что могу ошибаться… Но просто сейчас я считаю так, как думаю. Да и как узнать, где этот правильный выбор?

– Ты сам почувствуешь, – ответил полковник и снова сел за стол. Только в этот момент я разглядел, что перед ним лежал черновик моего сочинения. – Я даю тебе шанс. Сейчас мы оформляем твое сочинение как чистовик, и ты можешь дальше проходить все экзаменационные испытания. Но если завтра ты, все хорошенько обдумав, придешь ко мне и скажешь, что решил остановиться, я не буду тебя держать. Можешь сразу же отправляться домой.

Домой… Вроде бы к этому я и стремился. И теперь можно, не скрываясь, открыто и без вранья сделать выбор. Но этот превосходный психолог посеял во мне такое зерно сомнения, что я глубоко ушел в раздумья.

По пути к казармам сержант Гусев поинтересовался, зачем меня вызывали в штаб? Я вкратце передал ему содержание беседы, но неожиданно для себя признался ему и в другой, куда более насущной причине, о которой не сказал замполиту. И Александр Гусев тогда стал первым человеком, с которым я смог поделиться своей, как мне казалось, редкой психологической проблемой. И, о, чудо! Сержант оказался тем, кто и сам испытывал аналогичные трудности! Это было настолько неожиданно и здорово, что он мне тут же стал очень родным человеком. Оказывается, я не один такой на Земле!.. По словам сержанта, парурез был у него на гражданке. С ним он пришел служить в армию. Как и я, не мог помочиться в присутствии людей. Но, по словам Гусева, спустя несколько недель срочной службы многолетний психологический комплекс прошел сам собой. Как и не бывало.

– Если ты волнуешься только по этому поводу, то это фигня. – Саня Гусев по-отечески похлопал меня по плечу. – Этим страдает чуть ли не каждый десятый мужик на планете. Даже не парься. Поверь мне, это пройдет. И здесь очень быстро.

Именно его слова качнули маятник моих стремлений, качнули в обратную от дома сторону. Сомнения отпали, и я решил продолжить поступление. Вот так легко, в считаные минуты Саня Гусев подарил мне веру в себя.

Командирами наших абитуриентских взводов были сержанты, отслужившие срочную или службу по контракту. Был высокий с неизменной улыбочкой Диса-пэпэшник[10], мрачный и скалоподобный гэрэушник Андрей, Саня Морпех (он же боксер-легковес). Это была компания друзей, лидером которой и был наш взводный Александр Гусев. Он отслужил по контракту, имел за плечами опыт второй чеченской кампании. Симпатичный, уверенный в себе человек. И хоть с виду Гусев был не Геракл, его физическая сила была не в пример многим здоровякам.

Однажды прямо в коридоре Саня молниеносно завалил огромного кабана-сержанта. Поединок имел исключительно джентельменские мотивы: разрешить спор о том, чья борьба сильнее. Здоровенный сержант из соседнего взвода был борцом вольного стиля, а Гусев занимался джиу-джитсу (или, может, еще какими-то секретными армейскими техниками). Сержанты сцепились в коридоре. Не прошло и пяти секунд, как великан с грохотом рухнул на деревянный пол – Александр Гусев, явно уступающий оппоненту в комплекции, провел отличный бросок. Кабан, кряхтя и матерясь, с трудом встал, посмотрел на свои разбитые наручные часы, блякнул и под руки своих пристыженных подчиненных поковылял в казарму. А мы были безмерно горды своим сержантом. Мы победили!

Гусев заботился о нас. Первым из командиров достал во взвод футбольный мяч. Первым принес в казарму магнитофон. Он же организовывал для нашего подразделения внеочередную баню, ведь по распорядку банные процедуры полагались абитуриентам лишь раз в неделю, а ежедневно мы мылись в умывальниках. Живя на гражданке, я никогда бы не подумал, насколько эти мелочи могут делать жизнь счастливее. А еще Саня Гусев не терпел проявления «дедовщины» и общался с «зелеными» пацанами на равных. Рассказывал нам о семье, показывал фотографии жены и ребенка. И все это вкупе создавало в коллективе разных людей атмосферу взаимного доверия и братства.

В конце концов я и четыре моих земляка из Старой Руссы поступили. Но одно событие, которое случилось чуть раньше, перечеркнуло этот успех и направило мою жизнь по иному пути.