Ты идешь, Победа… Писатели – фронту! От Великой Отечественной до СВО. 1941–2025 - Коллектив авторов

через Е почему-то. – А.Б.), и это слово стало у нас настолько ругательным, что никто и не думает разбираться в сути… Едва только пали немцы перед Антантой (что не могло иметь влияния на принципы нашего отношения к Украине!), за ними пал и гетман, а наших силёнок оказалось побольше, чем у Петлюры (вот еще ругательство: „петлюровцы“. А это были украинские горожане и крестьяне, которые хотели устроиться жить без нас) – мы сейчас же перешли признанную нами границу и навязали единокровным братьям свою власть. Правда, еще 15–20 лет потом мы усиленно и даже с нажимом играли на украинской мове и внушали братьям, что они совершенно независимы и могут от нас отделиться, когда угодно. Но как только они захотели это сделать в конце войны, мы объявили их „бендеровцами“, стали ловить, пытать, казнить и отправлять в лагеря. (А „бендеровцы“, как и „петлюровцы“, это всё те же украинцы, которые не хотят чужой власти. Узнав, что Гитлер не несёт им обещанной свободы, они и против Гитлера воевали всю войну, но мы об этом молчим, это так же невыгодно нам, как Варшавское восстание 1944 г.)».

Всё перемешано и передёрнуто. Мы не молчим, а опровергаем историческую ложь. Назовите битвы бандеровцев с Гитлером или примеры замалчивания провокационного Варшавского восстания! Более неуместного и вредного сегодня текста – трудно представить. «Почему нас так раздражает украинский национализм, желание наших братьев говорить и детей воспитывать, и вывески писать на своей мове? Даже Михаил Булгаков (в „Белой гвардии“) поддался здесь неверному чувству».

А у Солженицына, выходит, верное, в отличие от коренного, самого узнаваемого в мире киевлянина – Булгакова, который должен был стать гордостью Украины, а сделался её врагом. Потому что бандеровцы – «…те же украинцы, которые не хотят чужой власти»? А что, на лоскутной Украине, включая подаренный Крым и Донбасс, одни самостийники-украинцы живут? И ещё вопрос: как устроиться и как без нас – убивая женщин и детей в утробе?

Ну, и очень злободневный, но какой-то глуповатый вопрос: «… Почему нас так раздражает их желание отделиться? Нам жалко одесских пляжей? черкасских фруктов?» (см. Солженицын Александр. Архипелаг ГУЛаг. Том 3. Часть пятая «Каторга». Гл. 2 «Ветерок революции»).

Нам жалко русских на Украине и самих вменяемых украинцев, Солженицын и Павловец!

Анатолий Аврутин

Парад 1939 года

22 сентября 1939 года в Бресте состоялось совместное прохождение немецких частей под командованием генерала Г. Гудериана и частей Красной армии, которыми командовал комбриг Семён Кривошеин, впоследствии генерал-лейтенант, Герой Советского Союза. «Парад» был посвящен передаче города советской стороне.

Сентябрьский Брест ликованьем овеян,

Немножечко страшен, немножечко пьян.

Трибуна… Нахмурен Семён Кривошеин,

Нахмурен напыщенный Гудериан.

О чём говорят они – так, для порядка?

Жмут руки и вежливо честь отдают…

Ещё они встретятся в танковых схватках,

И очень нескоро победный салют.

Ещё и не знает комбриг Кривошеин

Своих соплеменников скорой судьбы.

А танки идут… И, грозою навеян,

Жжёт ветер осенний наивные лбы.

А немец стоит на трибуне-времянке

И думает, щуря нордический глаз,

Как будут гореть эти русские танки,

Когда он отдаст настоящий приказ…

Когда он пристрелит еврея-комкора,

Посмевшего руку арийцу пожать…

Два года еще до большого позора

И три – пока немцы покатятся вспять.

Когда будет небо, победно и рдяно,

На землю стекать, как хмельное вино,

Горящими танками Гудериана

И в полночь беззвёздную озарено.

Пока же парад… Воевать ещё рано.

И снова комбриг, понимая обман,

Жмёт руку чванливого Гудериана,

И честь отдаёт ему Гудериан.

Белорусская кровь

В годы войны на территории Беларуси фашисты создали 14 лагерей, в которых полностью забирали кровь у детей, переливая её своим раненым. Тела детишек сжигали.

– Я з Крыніц… Жыва пакуль[1]…

Зваць Алеся.

– З Докшыц я… А ты адкуль?[2]

– Я з Палесся…

Кровь возьмут до капли, всю,

Без разбору.

Было б восемь Михасю,

Шесть – Рыгору.

А Алесе скоро семь…

Время мчится.

Было б лучше им совсем

Не родиться.

Горе-горюшко родне…

Крови алость,

Что немецкой солдатне

Доставалась.

В госпитальной чистоте

Бывшей школы

Перелили в вены те

Кровь Миколы.

Заживляла след от пуль

Кровь Алеси,

Что шептала:

– Ты адкуль?

Я – з Палесся…

И фашист, набравшись сил,

Встав с кровати,

Нет, не «мутер»[3] говорил,

Плакал: «Маці…»

И не мог никак понять,

Хромоножка,

Почему назвать кровать

Тянет «ложкам»[4]?

Ведь не знал он этих слов…

Как, откуда

У немецких докторов

Вышло чудо?

Не понять ему – бандит —

В мракобесье:

Кровь Миколы говорит,

Кровь Алеси…

Игорь Ефремов (Абакан)

Его позывной – Кобзарь. Доброволец, до ухода на фронт – заместитель руководителя аппарата главы Хакасии.

Донбасский синдром

Я Донбассом отравлен, как есть, покалечен.

Точно лавой из домны, углем из забоя.

Режет скрипом железа, мне гхыканье речи,

Приговор – на погибель остаться с тобою.

Он безумие храбрых и мерзость подонков.

Он – могилою братской, бойцам моей роты.

Он – весеннею песней и смехом ребенка,

Чья душа улетает под грохот прилёта.

Он мне – люди из стали, осколками, эхом.

Он – убитое хлебное минное поле.

Он и кость, и заноза, и слезы, и веха.

Он – минута молчания к любому застолью.

Зелень мертвой Попасной, останки Бахмута,

Терриконов печали, Рубежной горение.

Меж дорог непонятных, накрученных в путы,

Бродит Призрак надежды на их возрождение.

Фатализм Кременной, стон лесов Лисичанска,

Мариуполя рынки и климат кавказский.

Жесть Донецка, московская плитка Луганска.

Здесь реальная жизнь, точно жуткая сказка.

Я Донбассом затянут, раздавлен, задушен.

Он мне, рваною раной, отчаянной болью.

Он, что пыль антрацита, заполнил всю душу.

И пронзил моё сердце смертельной любовью.

15.05.24

Мобилизация

Осень плачет. Бабы плачут,

Провожая мужиков.