Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

– Анджей, Анджей… Сложно нам тогда было. Он чуть дотронется до меня, а я дергаюсь, будто крапивой ошпаренная.

Он мне тогда все время говорил:

«Тише-тише, Анья, это я. Это я».

И меня вроде маленько попускало, но все-таки что-то тогда между мной и Анджеем будто треснуло. Лег поперек нашей дороги холодный мертвяк. Анджей все ходил, виновато опустив голову, а я… понимала, что он тут ни при чем, и пыталась его успокоить как могла. Только снился мне по ночам Сашко, его глаза черные, цыганские, глядящие на меня горячо и страшно, будто я не человек вовсе, а… так даже на скотину не глядят.

Закончился январь, за ним случился холодный февраль и март, когда мы особо и не виделись одни, дед почти все время был дома. Я, понятное дело, исправно носила ему продовольствие, по дому прибиралась, да рубахи с портками постирывала.

В марте слегка потеплело, и я подумала, что вот-вот болота размерзнут, разойдутся на тропки, дед Анджея-то и сплавит без всякого моего ведома. Стало мне страшно от этого. Правда, потом снова приморозило. А в начале апреля тепло встало стеной – уверенно и прочно. И чем теплее становилось, тем хуже мне елось да спалось, все думала – не сегодня, так завтра откроюсь дед Мирону, расскажу все как на духу, може, благословит он. А коли нет? Сразу с ним в Польшу идти – так только обузой ему стану – тож не дело.

Апрель уж за начало перевалил, когда дед утром раненько постучался к нам в дом, мама ему сени отворила:

«Марыська, снаряди ко мне Нютку, я снова на пару дней отлучусь, пусть за домом приглядит».

Я быстро Бурашку подоила, собралась и пошла.

Мы с Анджеем один на один уже недели две как не виделись. Сердечко мое застрекотало, зачирикало. И вроде та трещина, что после Сашко случилась, и не трещина вовсе, а так, царапка крохотная, вот-вот и зарастет совсем.

Иду, калоши растаявший снег шваркают, солнышко припекает, жарко. Эх, эх… скоро и болота разойдутся. Зимой по ним и немцы, и партизаны шныряют, а весной – только тот, кто хорошо тропки знает, а кто не знает, того рано или поздно трясина приберет – боятся люди.

Я, дойдя до деда, перво-наперво поставила пару ведер на огонь, да корыто жестяное из сеней приволокла, теперь оно там обреталось. Мыться в баньке мне с той поры и не хотелось совсем. Пол там я с горем пополам отскоблила добела от поганой цыганской кровяки, если б память так же отскоблить…

Пока я в корыте плюхалась, Анджей за шторкой в кухне обретался, что-то выстругивал ножичком из дерева. Хоть и спали мы вместе, а мыться при нем я стеснялась.

«Анья, може, зайти?» – тихо попросил он.

«Не-не», – я оглянулась на кухоньку.

«Анья, я маленько гляну, – не унимался он, – уж очень охота, только погляжу, – такой просительный голос у него, что мне и смешно, и неловко, – пожалуйста…»

«Ладно. Только не смотри, пока не дозволю», – я встала из корыта, сначала закрутила волосы в жгут, выжала, будто тряпицу, потом подтянула к себе простыню и стала вытираться. Завернулась в нее с плеч до пяток.

«Ну что уж, гляди», – сама хохочу.

Нос длинный еврейский из-за шторки выглядывает и глаза осторожные, любопытные.

А у меня волосы раскрутились, распались на пряди, рассыпались по плечам. У меня ж коса была – будь здоров, пониже попы болталась, а расплетенные и того длинней – по колено были, да густые, крапивой мытые.

Я стою на полу босая, в простыню укутанная да с распущенными косами. В доме натоплено, напарено, и лучи косо ложатся, пробиваясь через небольшое оконце, пробегают по ногам, по плечам и шее, водяной пар клубками вертится в солнечном свете.

Анджей рот раззявил, глядит на меня, будто чудо перед ним расчудесное.

«Мать Божья, – приговаривает, – какая ж ты красивая, Анья, очень красивая! Русалка ты моя! Настоящая русалка – приворожила!» – и медленно ко мне подходит.

И столько любви в его глазах – темных колодцах, в которых на дне ночь и звезды.

А у меня чувство – будто сердце вот-вот из груди выпрыгнет, проломит ребра и пустится вскачь. Никто никогда не смотрел на меня так, никто не любил так сильно.

Ночью мы лежали на узкой кровати в кухонном закутке, я головой у него на плече.

«Дед Мирон сказал, что через неделя или два мне надо уйти».

Я присела на кровати, гляжу, ладонь ему на грудь положила, чтоб сердце слышать – тук-тук, тук-тук…

«И как я без тебя останусь? Ты правда-правда за мной вернешься?»

Он облокотился и затараторил, мешая все языки: «Приду, клянусь тебе, приду, обещаю! Приду и заберу тебя! Я тебя защитой буду, работать пойду, я умею, мы уедем дальше, за океан, на большой корабль будем! Все будет…»

«Тихо!» – я приложила палец к его губам, мне послышался шум.

Анджей замер.

Дверь в сени жалобно скрипнула… Темно было еще, рассвет земли не касался.

«А, лешак, кто ж там! – Я столкнула Анджея с кровати и вскочила сама. – Это ж, верно, кто-то из партизан, а то, може, Тишка, шибко он злой, после того как Сашко пропал!»

И хвать винтовку, которая теперича стояла всегда в кухне, в углу… Анджей тут же ее у меня отобрал, меня за спину задвинул и на дверь нацелился, щелкнул затвор…

Медленно и бесшумно отворилась дверь в дом – в проеме стоял дед. Он никогда раньше не возвращался среди ночи.

Я подтащила одеяло, прикрылась.

«Опусти», – спокойно сказал он Анджею.

Тот поставил винтовку обратно. И дед мгновенно вскинул свою, которую придерживал за спиной. Темно ж, сумерки ночные густые, будто чернила, облепляют – видно плохо.

«Ай! – закричала я, выскакивая, закрученная в одеяло, – дед, дед, ты чего, дед! Не надоть, не стреляй!»

Стою впереди Анджея, закрываю его собой:

«Не стреляй, дед! Он ниче не сделал худого! Я сама, сама!»

Дед еще чуток постоял с ружьем навскидку, потом медленно убрал его и глядит на меня недобро. А мне так совестно стало, чувствую, как щеки огнем обжигает.

«От дура баба!» – гаркнул он.

Занес было руку, чтоб треснуть мне по уху, да Анджей его за руку и схватил:

«Не надо Мирон, если хочешь бить – бей мене. Ее не бей».

«Тьфу, дурачье! – дед оттолкнул его. – Вот чуяло ж мое сердце, чуяло! Одевайтесь! Да быстро! – задвинул шторку, встал к нам спиной. – Уходить тебе надо, Анджей, щас и уходить!»