Мальчики из блокады - Александр Алексеевич Крестинский

— Хам, наглый хам, — пробормотал Графин, — будешь еще в ногах у меня валяться… Просить будешь, чтобы сторожем в доме оставил. Невежда!

— Я невежда?! — захрипел Кувшин. — Вот скажу хозяину — зальет тебя водой, лопнешь!..

В это время Девочка подошла к окну, и Кувшин с Графином прервали свою перебранку.

— Скажите, пожалуйста, — спросила Девочка, — хозяин дома?

— Что надо? — вопросом на вопрос отозвался Кувшин.

— Мне бы поесть, — тихо сказала Девочка.

— Конфет небось захотела? — ехидно спросил Кувшин. Он сразу вспомнил Девочку. Память у него была профессиональная.

— Конфет нынче не стало, — вздохнул Графин, — и вина нет. Видите, я стою совершенно пустой.

— Даже квасу нет, — проворчал Кувшин. — Простого квасу и то не выдают.

— Пропустите меня к хозяину, — попросила Девочка.

— Сначала экзамен, — сказал Графин. — Теперь такой порядок. Сначала экзамен.

— Время военное, сама понимаешь, — подтвердил Кувшин. — Везде пропуска требуют. У нас тоже. Значит, так, вопрос первый: сколько раз прощать надо?

Девочка задумалась. Она вспомнила своих друзей, Матроса и Кавалера. Сколько раз причиняла она им боль — столько раз они ее и прощали. Прошлый раз, обежав весь город, они чудом нашли ее здесь, на кондитерском складе, где она заворачивала конфеты в красивые фантики и к тому времени уже успела завернуть два миллиона девятьсот семьдесят пять тысяч и еще триста семьдесят одну штуку, — но даже тогда ни Кавалер, ни Матрос не сказали ей: «Смотри, последний раз прощаем тебя!..» Нет, они просто отвели ее домой, вымыли, наполнив ванну душистой мыльной водой, накормили горячей картошкой с постным маслом и селедкой, а в тарелке плавали серебристые кружочки лука… Напоили крепким и душистым чаем с бубликами и долго пели около ее кровати веселые рыцарские песни, а она засыпала и просыпалась, и голоса их переходили из яви в сон и обратно…

Правда, Кавалер был обидчив. Чуть что, он надувал губы, как маленький, и отворачивался. Поводов для обид было предостаточно. Кто-кто, а она обижать умела. Но стоило ей попросить у Кавалера прощения, погладить его по руке или потереться щекой о его ладонь — он тотчас оттаивал.

— Ну-с, так сколько раз прощать можно? — нетерпеливо спросил Графин.

— Много, — сказала Девочка.

— Что такое «много»! — закричал Кувшин. — Знать надо: первый раз прощается, второй раз обещается, а на третий раз не пропустим вас! На третий, запомни!

— А вот скажите-ка, — спросил Графин, — если в одной стороне кислое, в другой — горькое, в третьей — соленое, а в четвертой — сладкое, вы в какую пойдете?

— В сладкую! — не задумываясь, крикнула Девочка.

— Вам нельзя отказать в сообразительности, — заметил Графин. — А как вы считаете: что самое дорогое в жизни?

Девочка снова задумалась. Она стала вспоминать самые дорогие вещи, какие ей только приходилось видеть. Пианино? Очень дорогое! Но рояль, наверно, дороже…

— Рояль, — сказала Девочка.

— Дура! — крикнул Кувшин. — Деньги! Деньги — самое дорогое. Деньги всё. Был бы я полный денег — горе не беда! Тройка с минусом. Проходи, чего стоишь!..

Девочка внезапно почувствовала: словно магнитом втягивала ее эта лавка, дверь которой сама распахнулась навстречу…

— Ну что вы всегда так орете, Кувшин, — поморщился Графин. — Я буквально весь дрожу от вашего крика. Сразу видно: вам никогда не доводилось бывать в приличном обществе, куда допускается только благородная посуда. Господи! Стоишь, бывало, в горке, кругом фужеры, рюмки, бокалы, уроженцы Берлина, Праги, Вены!.. Тонкие штучки, доложу я вам, не чета некоторым…

— Чихал я на твою горку! — заорал Кувшин. — До квасу дожить бы!..

Тем временем Девочка вошла в кондитерскую и поразилась ее тишине и мрачности. Полки были пусты. Только на одной из них стояла раскрытая и тоже пустая конфетная коробка, как бы напоминая, чем здесь когда-то торговали, да на прилавке громко и быстро тикал будильник.

— Нынче все дорого, особенно продукты питания, — услышала Девочка знакомый голос. За прилавком вырос Кондитер. Пожалуй, он тоже сник, по сравнению с мирным временем, этот Кондитер, но еще держался и казался даже толстым в своей черной меховой кацавейке, надетой на плотную красную рубаху. Лицо у него было белое и плоское, почти гладкая поверхность, точно утюгом по нему прошлись.

— Может быть, надо вымыть пол или вытереть пыль? — спросила Девочка. — Я могу это сделать за кусочек хлеба…

— Нет-нет, полы мы не моем, — сказал Кондитер, глядя ей прямо в глаза. — Воду далеко таскать, не моем. А пыль у нас Пантелей Иваныч обтирает. Пантелей Иваныч! — крикнул Кондитер. Тотчас в лавке появился кот. Шкура на нем была точно шуба с чужого плеча. Желтые глаза печальны. Сильно поредевший, но еще пушистый хвост безвольно висел.

— Пантелей Иваныч, — приказал Кондитер, — а ну-ка, подмети!

— Подметал уже, — сиплым голосом сказал Пантелей Иваныч, — сколько можно? Я старый, больной, у меня экзема на голодной почве…

— Ладно, не прибедняйся. Вытри пыль тогда. — Кондитер указательным пальцем снял с прилавка ворсистый комок пыли. — Гляди! — Заблестела полоска желтого дерева.

Пантелей Иваныч с тяжким стоном вскочил на прилавок и нехотя хвостом начал смахивать пыль. Пыль подымалась в воздух. Девочка чихала, Пантелей Иваныч тоже. Кондитер злобно фыркнул:

— Хватит!

Пыль снова улеглась на прилавок тем же ровным слоем, что и прежде. Пантелей Иваныч, кутая лапы в мягкую пыль, подошел к Кондитеру и коротко сказал:

— Хлеба.

Кондитер достал из-за пазухи маленький черный кусочек — и кинул на пол. Пантелей Иваныч ринулся вниз, схватил хлеб и исчез за дверью.

— Как видишь, справляемся, помощь не нужна, — сказал Кондитер и облизал кончики пальцев, которыми брал хлеб.

— Я согласна на любую работу, — сказала Девочка.

Кондитер перегнулся через прилавок, кивнул на ее башмаки.

— С тобой свяжись… Устроил тебя на конфетный склад, помнишь? Ешь сколько хочешь, работа легкая, веселая… А чем кончилось? Явились эти твои… кавалеры и за мою-то доброту — шпажонкой по спине! А сейчас ведь церемониться не будут — война. Проткнут, и все.

— Их нет, они на фронте, — сказала Девочка.

— Вот как…

— Да. Я прошу вас. Любую работу.

Кондитер склонился к самому ее лицу и тихо спросил:

— Кирпичики на сухарики пилить будешь?..

Она не поняла, но на всякий случай кивнула утвердительно, опасаясь, что единственная возможность получить хлеб ускользнет от нее.

— Кирпичики на сухарики пилить жутко тяжело, но можно, ежели жрать желаешь, — зловещим шепотом сообщил Кондитер.

С этими словами он достал из-под прилавка темно-красный кирпич, пилу-ножовку с мелкими зубьями и, положив кирпич на прилавок, стал медленно, осторожно пилить его.

Девочка хотела спросить его, зачем он это делает, но снова побоялась спугнуть обещанную работу и, не моргая, глядела на ярко-красную пыльцу, что ложилась веером вокруг кирпича,