Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов

полная опасностей жизнь; их сблизило мужество, личная отвага, презрение лишений и опасностей, верная, неизменная солидарность, взаимная выручка — вся многотрудная и красочная жизнь, проведенная вместе, плечом к плечу, в строю, в бою.

Чапаев выделялся. У него уже было нечто от культуры, он не выглядывал столь примитивным, не держался столь элементарно: у него работали и задерживающие центры.

Отношение к нему было тоже несколько особенное, — знаете, как иногда вот по стеклу ползет муха: все ползает, все ползает смело, наскакивает на других таких же мух, перепрыгивает, перелезает, или столкнутся и обе разлетаются в стороны, а потом вдруг наскочит на осу и в испуге — чирк: улетела! Так и чапаевцы — пока общаются между собой — полная непринужденность: могут и сказать что угодно, и бросить друг в друга шапкой, плеснуть из стакана. Но лишь встретился на пути Чапаев — этих вольностей с ним уж нет: не из боязни, не от сознания неравенства, а из особенного уважения! «Хоть и наш, дескать, он, а совершенно особенный и со всеми равнять его не годится»…

Это чувствовалось ежесекундно, как бы вольно они при Чапаеве ни держались. Как бы ни шумели, ни ругались, лишь соприкоснутся — картина меняется быстро, естественно и непроизвольно…

— Петька, в комендантскую! — скомандовал Чапаев одному из присутствующих — маленькому, худенькому, черномазому, числившемуся при нем «для особенных поручений».

— Я через два часа еду, лошади чтобы готовы. Верховых вперед отошлешь. Нам с Поповым санки — живо! Ты, Попов, со мной, — обратился он к коренастому, желтолицему соседу, лет 35, немножко сутулому, со смеющимися серыми глазами, хриплым голосом, мягкими, почти женскими, движениями.

— Больше никого, комиссар вот еще поедет, да конных дать троих! Остальные за нами на Таловку, лошадей не гнать напрасно, быть к вечеру.

Петька, как только выслушал — шапку в руки и галопом в комендантскую. Попов что-то буркнул под нос, давая знать, что слышал сказанное.

— Слушай, — оглянулся Чапаев кругом — ах, да, услал его… Ну, ты, Кочнев, сбегай посмотри в штабе, если собрались — скажешь… — Кочнев вышел. Он почему-то показался Федору гимнастом: такой быстрый, легкий, гибкий, жилистый. Коротенькая телогрейка, коротенькие рукава, крошечная шапчонка на затылке, на ногах штиблеты, до колен обмотки. Годов ему меньше 30, а лоб весь в морщинах. Глаза хитрые, светлосерые, нос широкий и влажный — он им шмыгает и как-то все набок искривляет. Зубы белые, здоровеннейшие, когда смеется — хищно оскаливает, будто собираясь укусить.

Был тут Чеков — бросался в глаза широкими рыжими бровями, пышными рыжими усами, огромной пастью, выпяченными скулами, отвислою нижней губой, четырехугольным подбородком, парою глаз-углей, крутой, широкой, могучей грудью; годов ему было 42―43.

Возился с чайниками, доставал и резал хлеб, неумолчно острил, смеялся, всех задевал, всем отвечал — Илья Теткин, заслуженный красногвардеец, маляр по профессии, добродушный, звонкий, всеми любимый, охотник до песни, до игры, до забавы… Годами чуть постарше Петьки, — 26―28.

Рядом стоит и ждет невозмутимо, терпеливо, спокойно хлеба от Теткина — Вихорь, лихой кавалерист, опытный командир конных разведчиков, на левой руке без мизинца — это обстоятельство — мишень для острот:

— Вихорь, ткни его мизинцем…

— А мизинчик покажешь — папироску дам…

— Девятипалая брында…

Вихоря трудно возмутить: от природы таков, всегда таков, и в бою: таков — много молча может сделать человек!

Больше всех толкался, больше всех бранился и шумел Шмарин, в дубленой поддевке, в валенках (все зябнет, больной), с хриплым, как у Попова, голосом, черноглазый, черноволосый, смелый, изо всех самый старший: под пятьдесят.

Кучер Аверька, парнишка — тут же со всеми, оперся на кнут, зорко доглядывает, как идут хлопоты насчет чаю и закусок. Лицо багровое, нос, как луковица, глаза всегда осовелые, губы обветренные, в трещинах, на шее намотан платок — с ним и спит.

Из вестовых постоянный и любимый — Лексей, давний знакомый Чапаева, дотошный, ловкий, изворотливый парень; когда что надо достать, посылается Лексей. Все добудет, приготовит, принесет: перекусить ли, чеку на повозку, ремешок ли какой к седлу, лекарства домашнего раздобыть — никого не посылают, кроме Лексея…

Что за народ подобрался — как только лицо, так и тин, хоть пиши с него. У каждого свое. Нет двоих, у которых было бы одно: у каждого яркое, строго четкое слово. А все вместе — нераздельное, перевитое и свитое целое — одна семья!

Вошел Кочнев:

— Командир бригады в штабе, можно итти…

Произошло некоторое шевеление — любопытство осветило не одну пару устремленных на Чапаева глаз.

— Идем, — и Чапаев мотнул головой Попову, ткнул пальцем Шмарину и Вихорю. Зазвенели шпорами, застучали подбитыми в подковы каблуками, вышли — Федор вместе с ними. С командиром бригады Чапаев поздоровался наскоро, отрывисто, глядя в сторону, а тот галантно изогнулся, пришпорил, потом подвытянулся, чуть ли не отрапортовал… О Чапаеве много слышал, только больше всего со скверной, хулиганской стороны, в лучшем случае со стороны комической…

Изо всех дверей выглядывали любопытные, — так в купеческом где-нибудь доме выглядывают изо всех щелей «домашние», когда случится приехать знатному гостю. Видно было, что наслышался о Чапаеве не один только командир бригады. В помещении штаба чисто не по-обыкновенному: все сидят и все стоит на своих местах, приготовились чин-чином, не хотели ударить в грязь лицом, а может опасались: горяч Чапаев-то, кто знает, как взглянет… Когда вошли в кабинет комбрига, тот сейчас же разостлал по столу отлично расчерченный план завтрашнего наступления. Чапаев взял в руки, посмотрел молча на чертеж, положил снова на стол. Подвинул табуретку, сел. За ним присели некоторые из пришедших.

— Циркуль…

Ему дали плохонький, заржавленный циркуль.

Раскрыл, подергал-подергал, — не нравится.

— Вихорь, поди-ка у Аверьки из сумки достань…

Через две минуты Вихорь воротился с циркулем, и Чапаев стал вымеривать по чертежу. Сначала мерил только по одному чертежу, — все стояли в глубоком молчании и сосредоточенно наблюдали за каждым его движением.

Потом карту достал из кармана, по ней стал размеривать, справлялся о расстояниях, о трудностях пути, о воде, об обозах, об утренней тьме, о киргизах, о реке, о буранах…

Тишина. Только редко-редко вставит комбриг нужное слово, отвечает ему на вопросы…

Видно, как перед взором Чапаева развертываются по чертежу снежные долины, сожженные поселки, двигающиеся в сумраке цепями и колоннами войска, ползущие обозы, в ушах свистит-гудит холодный утренний ветер, перед глазами мелькают бугры, колодцы, замерзшие речонки, поломанные мостики, чахлые кустарники: он мысленно шел в наступление… Когда окончил вымеривать, указал комбригу, где и какие ошибки: то переход велик, то привал неудачен, то рано выйдут, то поздно придут