Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт

два польских еврея, каменщик и плотник, прорыли лаз под проволокой и бежали. Это произошло после развода на работы. Из-за проливного дождя охранники не совершали обычный обход между рядами проволоки, сидели под навесом и ничего не заметили. Отсутствие двоих людей Френцель обнаружил нескоро, только на вечерней поверке, устраивать погоню было бесполезно. За этот побег эсэсовцы расстреляли 10 польских евреев.　

Еще один побег был совершен минувшим летом из «лесной бригады», валившей лес на месте будущей новой зоны лагеря. Обычно в середине дня немцы посылали двоих заключенных за водой к ручью под конвоем охранника. Два польских еврея сумели обмануть бдительность охранника, перерезали ему горло, завладели оружием и ушли. Оба они были люди рисковые и до лагеря сражались в партизанском отряде. Их земляки-заключенные об этом знали и, заметив долгое отсутствие, насторожились. Когда пошедший на их поиски вахман прибежал перепуганный и стал возбужденно докладывать немцам, один из поляков крикнул «Ура!», и все польские евреи бросились врассыпную. А все голландские евреи, около двадцати человек, закинули руки за голову и остались на месте. Первые находились на своей земле, знали польский язык, ориентировались на местности. Вторые ощущали себя в чужой стране в окружении враждебного населения, не надеялись выжить в лесу и поэтому не двинулись с места. Из 18 бежавших троим удалось скрыться, двоих убили, а тринадцать беглецов немцы и вахманы поймали и привели в лагерь. Их заставили войти в лагерь на четвереньках, объявили общий сбор и на глазах у всех расстреляли. Один из них крикнул по-польски: «Отомстите за нас!» На следующий день поймали одного из троих бежавших, он заблудился, ходил по лесу кругами и свалился без сил неподалеку от места побега. Френцель опять собрал всех, дал плетку одному из капо, приказал беглецу стать на колени и велел капо забить его до смерти.　

Голландские евреи не потеряли воли к сопротивлению, они задумали свой побег, в котором должны были участвовать 72 человека. Их лидером был Йозеф Якобс, бывший морской офицер королевского флота. Он вступил в переговоры с вахманом Иваном Демчуком, говорившим по-немецки. За крупное вознаграждение Якобс предложил Демчуку вывести их к украинским партизанам. Демчук согласился, взял сохраненные узниками ценности и выдал Якобса. Под пытками Якобс не назвал ни одного сообщника, сломить его не удалось, но после предательства Демчука «голландцев», всех кроме одного, под конвоем отвели в 3-й сектор. Исключение эсэсовцы сделали для художника из Амстердама, который выполнял задание: писал их портреты. После того как художник закончил последний портрет, ему оказали снисхождение: не отправили в газовую камеру, а пристрелили.　

— Теперь ты знаешь все, — заключил Галлахер. — Мы что-то должны придумать…　

Я ответил, что через три дня сообщу свои соображения. Но до этого мне надо узнать о порядках в лагере. Наши встречи и разговоры ни у кого не должны вызывать подозрения. Если новый план будет принят, мне придется обсуждать детали со многими людьми (я имел в виду привезенных из Минска военнопленных, в которых был уверен).　

— Безопасности ради познакомьте меня с молодой женщиной, которая не знает русского языка, — сказал я.　

— Познакомить с женщиной? — брови Галлахера поднялись вверх.　

— Мы ежедневно будем встречаться с ней после работы перед женским бараком. Как я успел заметить, это не запрещено лагерным распорядком. С каждым, кто мне понадобится, я смогу поговорить на открытом месте, а единственный свидетель нашего разговора не понимает по-русски.　

— И у вас уже есть кандидатка на эту роль?..　

— В группе голландских евреев, слушавших меня в женском бараке, была рыжеволосая молодая девушка…　

— Мне кажется, я знаю, о ком вы говорите, — произнес Галлахер. — Но имейте в виду: вы подвергаете ее опасности.　

— Здесь все в опасности, — ответил я.　

Он хотел было идти, но я удержал его.　

— Предлагаю познакомить нас прямо сейчас. И уже завтра вечером мы могли бы разговаривать в ее присутствии не вызывая ничьих подозрений.　

Мысль эта возникла у меня неожиданно, я не знал, что буду говорить в первые минуты знакомства, и решил взять с собой Лайтмана, чтобы он переводил и помог поддержать беседу. Втроем подошли мы к женскому бараку, я и Лайтман остались у входа, а Галлахер вошел и вскоре вернулся с девушкой, о которой я говорил.

Она была чуть выше среднего роста, большеглазая, с тонкими чертами лица, вьющиеся волосы собраны в пучок на затылке, по возрасту и мимике похожа на выпускницу школы или студентку первого курса. Лет 18, не больше.　

— Эти русские хотят познакомиться с тобой, — сказал Леон по-немецки.　

После чего церемонно в лучших польских традициях представил нас друг другу и ушел. Оказалось, что девушку зову Люси. Она внимательно посмотрела на меня и Лайтмана, пожала нам руки.　

— Рад нашему знакомству, — произнес я по-немецки заготовленную фразу.　

— Я тоже рада, — ответила Люси.　

Поговорили мы при помощи Лайтмана не более четверти часа. Возвратившись в барак, я долго не мог уснуть. Эта встреча вернула меня в довоенное время, заставила вспомнить, как я чувствовал себя в Ростове сразу по окончании музыкального училища: молодым и способным на многое человеком. А что, собственно, произошло? Поговорил с понравившейся мне девушкой. Только и всего. Уверенность, что восстание осуществится, появилась у меня после знакомства с Люси.　

«Завтрашнее наше свидание станет у заключенных новостью номер один, — думал я. — Пусть обсуждают. Это отвлечет внимание от подготовки, которой нам вскоре предстоит заняться». Галлахер сказал: я подвергаю ее опасности. Он прав, если кто-то донесет, если будет провал, Люси станут допрашивать, как мою подругу. Она ничего не знает и не скажет, а ее молчание расценят как запирательство… Но в ту ночь я упрекал себя не только в этом. Встречаясь с Люси, я должен буду разыгрывать влюбленного, подавать ей надежду, иными словами, играть на ее чувствах. Я видел, что она готова мне довериться. И я оправдывал себя тем, что сделаю это ради освобождения шестисот человек.　

27 сентября, пятый день.　

Как обычно, в пять утра капо объявили построение и общую проверку. Женщины построились перед своим бараком. Мужчины собрались между двумя мужскими бараками, проверка проходила четверть часа, и нужно было стоять по стойке смирно, тот, кто переминался с ноги на ногу, получал удар плеткой. Проверка, как я догадываюсь, идет так долго, потому что эсэсовцы опасаются одиночных побегов, перед ними поставлена задача скрыть происходящее в лагере. Каждый побег, каждый свидетель — минус для их продвижения по службе. Вот они и ввели, по словам Галлахера, коллективную ответственность —