Ложь войны. Исповедь военкора: документальная военная проза - Дмитрий Зименкин

ты идешь. Страшно, да, страшно. Ты пытаешься взвесить все риски. Где-то мина может быть, где-то дрон. Если там ночь, то это «Баба-яга». Вдруг летит к вам, чтобы что-то сбросить. Вдруг там снайпер где-то засел или еще что-то.

Страх – это неопределенность и нехватка информации, нехватка опыта, нехватка знаний. И чем больше человек со страхом сталкивается, тем больше он с ним борется. Страх не перебарывается, он всегда есть. Это боязнь, что безграмотный командир отправит ребят без разведки, без прикрытия. Страх – это боязнь что-то не сделать, не выполнить, не спасти, ну, или глупо помереть, просто встав и поймав случайный осколок, не предназначавшийся тебе. Попадает маленький какой-нибудь в брюшную аорту, когда человека уже практически никак не спасешь на поле боя, и все.

Братство боевое – тоже страх. Потому что когда с людьми из одной чашки пьешь, а потом ты видишь, как товарищ погибает у тебя на глазах, ты испытываешь шок от того, что случилось. Ты понимаешь, что это война, и понимаешь, что не одернул его, не прикрыл. Вот этот страх. Страх не спасти человека.

Для нас, медиков, самый большой страх – это так называемые говорящие трупы. Может, лучше это другими эпитетами описать, но не могу сейчас придумать. Извини… Уставший, не спал почти неделю. Это когда человек… Ну, ты к нему прибегаешь, либо тебе его приносят, и он с тобой говорит, приглашает на свою будущую свадьбу. А ты понимаешь, что это живой труп, что он уже «вытекший». И что бы ты ни делал, шанс, что он выживет, – 1 %. Но ты все равно это делаешь, с надеждой. Эта надежда где-то в глубине души у тебя есть. Понимаешь, бесишься, злишься и отправляешь человека в госпиталь. И думаешь, может, он выживет. Но в 99 % случаев это не так.

Когда сообщают «200», погиб, ты весь сникаешь. И эти случаи, как скелеты в шкафу, они остаются на всю жизнь. Это у меня срочник фельдшером на скорой помощи работал. Он тоже пережил это, он это понимает. И даже заходил ко мне несколько раз проговаривать вот эти моменты, чтобы как-то успокоиться.

Страх – это когда ты что-то не можешь сделать, вернуть. Вот сделать бы по-другому! Не по этой тропе людей отправить, а по другой.

Страх – это когда сапер прошел, но идет группа и подрывается на мине. А сапер думает: «Ну, как! Где я что пропустил?»

Страх, когда ты вытаскиваешь сапера, он подорвался, причем глупо, споткнувшись на ветках, не понимая, как это вообще произошло. Вот из-за такой ерундовой оплошности потерял ногу… Но лежит и говорит: «А как же ребята, как? У них же сейчас вот-вот наступление, а там еще мины…»

Страх – это когда ты едешь на эвакуацию на большой скорости и подрываешься на мине, хотя ты ее видишь за секунду до, замаскированную под какую-нибудь хрень.

Страх – это наши ошибки. Если ты, допустим, опытный, но что-то не до конца рассказал новичкам, что-то не показал, не проверил, не перепроверил. Это ответственность! Особенно когда ты командир отделения, командир взвода, ротный и чему-то не научил. И много еще «когда» и «что-то». Вот это страх.

Идешь туда, там боевое братство. Где-то ты подскажешь, где-то тебе подскажут. И ты возвращаешься после ранений на фронт, чтобы на твоих ошибках люди не потеряли жизнь, не потеряли смысл жить. И жили, наслаждались миром дольше. Какие бы сложные ситуации ни были, но ты возвращаешься, чтобы поддержать, подставить свое плечо. Потому что, как я говорил, если не мы, то кто?

И вот здесь у нас собираются люди с большой буквы. Какое бы у них прошлое ни было, они становятся здесь людьми, которые тебя не подведут, не бросят. И те, которые пришли после госпиталей, даже с небольшими ранениями, они знают, что это такое, знают, что такое бой. И когда там даже какой-то там редиска морковный «большезвездный» приезжает, важный, и узнает, что ты боевой, то к тебе немножко другое отношение.

Они понимают, что ты что-то знаешь, что-то умеешь. Ну, и где-то помогают даже. И все строится уже на людях. Все меняется, и меняется к лучшему.

К чему все это приведет, как оно все будет и когда, мы точно не знаем. А некоторые из нас уже и не узнают, разве что, наблюдая за этим с небес.

28 февраля погиб Лакоза, Денис Тимофеев, медик и настоящий герой. Был ранен тремя осколками в руку, но перебинтовал себя и пошел выводить других раненых на точку эвакуации. Вражеский снаряд прилетел в уже отъезжавшую машину, и Денис погиб, спасая жизни других.

Я открыл нашу с ним переписку: там много голосовых сообщений. Его голос, который всегда дарил тепло и обнадеживал, все еще звучит в голове. Бывает, что когда долго не слышишь человека, который никогда не был таким уж близким, то его голос начинает стираться из памяти. А тут даже спустя годы не забывается. И это стихотворение, которое он написал на фронте, теперь всегда звучит неповторимым голосом Лакозы:

Солнца нет. И нет листвы.

Обожженные деревья,

Как сожженные мосты

В позабытых суеверьях.

На болоте камыши,

Клочья белого тумана.

Кровь сочится из души,

Как из незакрытой раны.

Я их вижу наяву,

Своих выживших и мертвых.

С этим жить. И я живу

В памяти своей истертой.

Череда солдатских лиц

Проплывает пред глазами.

Преклониться, пасть бы ниц:

Мне за честь, что я был с вами.

Матом, потом и бинтом.

И, склоняясь, как в поклоне,

Осеняю их крестом.

Красным.

На зеленом фоне.

Кошмар на болоте

– Отдать швартовы! – крикнул Рига, облаченный в камуфляжный костюм «мультикам», мой друг детства, которого я не видел много лет. – Полный вперед!

Ногой в тактическом ботинке «Vaneda» он оттолкнулся от бетонного выступа, и мы на плоту, роль которого играла массивная дверь, поплыли по болотной воде цвета хаки, которая заполняла все пространство подвального этажа недостроенного здания. Прям римские термы! На сухом бетонном выступе стояла Марита и красиво смеялась нам вслед. Еще бы, такая картина! Два великовозрастных ребенка отправились в нелепое плавание верхом на дверном полотне.

Наш «корабль» шел по воде все быстрее, все мощнее поднимая волны, но