Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

одной футболке и пыталась не прыснуть. «В этом Дижоне одни старики живут, что ли?» — «Компьютер дает только количество социальных учреждений с проживанием, — уточнила оператор. — Сколько из них именно для престарелых — точно неизвестно». — «А во всем департаменте сколько таких учреждений?» Снова последовала пауза. «В два раза больше». С легким, но заметным злорадством в голосе она добавила: «Лимит — один номер на звонок. Начнем по алфавиту?» Я подумал, что моим поискам пришел конец: у меня месяцы (и все сбережения) уйдут на то, чтобы выяснить, живет ли Миральес в одном из восьмидесяти с гаком дижонских социальных учреждений. Ничто вообще не указывает, что он там живет. И ничто не указывает, что он — именно тот солдат Листера, которого я разыскиваю. Я посмотрел на Кончиту, она вопросительно смот-рела на меня, нетерпеливо барабаня пальцами по голым коленкам, посмотрел на свои книги возле Девы Гваделупской, почему-то подумал про Даниэла Анжелатса. И, словно в отместку кому-то, произнес: «Да, давайте по алфавиту».

И так начался мой телефонный анабазис: больше месяца ежедневных переговоров с домами престарелых в Дижоне, а потом и во всем департаменте. Процедура всегда повторялась в точности: я звонил в международную справочную и выяснял очередной номер из списка (Абриу, Багатель, Келлерман, Люотэ, Селерье, Шамбертен, Шанзи, Эперон и так далее), звонил в дом престарелых, просил позвать месье Миральеса, мне отвечали, что у них не живет никакой месье Миральес, после чего я снова звонил в международную справочную, мне давали следующий номер, и так до изнеможения. Наутро (или через день, поскольку иногда у меня не было времени и сил играть в эту нездоровую рулетку) я снова приступал. К счастью, мне помогала Кончита: теперь я думаю, что без нее забросил бы это дело очень скоро. Звонили мы, отрывая время от работы, почти всегда тайком, я — из редакции, она — из телестудии. Вечером обсуждали события дня и обменивались номерами, которые не сработали, и за этими разговорами я понял, что ежедневные нудные розыски незнакомого нам и, возможно, почившего человека представляли для Кончиты неожиданное и увлекательное приключение, а вот я, заразившись детективным пылом и непоколебимой уверенностью Кончиты, сперва взялся за дело с энтузиазмом, но после первых тридцати домов престарелых начал подозревать, что звоню по инерции, из чистого упрямства (и чтобы не разочаровать Кончиту), и утратил уже всякую надежду найти Миральеса.

Но однажды вечером случилось чудо. Я дописал заметку, мы сдавали номер, я решил под конец дня сделать хоть один звонок и набрал номер дома престарелых под названием «Кувшинки» в Фонтен-ле-Дижоне. Стоило мне произнести имя Миральеса, как в трубке замолчали. Я подумал, звонок сорвался, и собирался уже по привычке повесить трубку, как вдруг раздался мужской голос:

— Алло?

Я повторил вопрос. Мы вот уже десять дней безрезультатно рыскали по всем городкам департамента.

— Миральес у аппарата, — сказал голос по-испански. От изумления я даже не сообразил, что мой зачаточный французский выдал мое происхождение. — Кто спрашивает?

— Вы Антони Миральес? — с замиранием сердца проговорил я.

— Антони или Антонио, все равно, — сказал он. — Но зовите меня просто Миральес, меня все так зовут. С кем я говорю?

Теперь мне самому в это не верится, но у меня не было заготовлено никакой фразы на случай, если я все-таки найду Миральеса, — видимо, в глубине души я не верил, что нам когда-либо удастся поговорить.

— Мы с вами незнакомы, но я вас давно ищу, — сымпровизировал я и заметил, что сердце у меня бьется где-то в горле, а голос дрожит. Чтобы унять дрожь, я скороговоркой назвался, сказал, откуда звоню, и из последних сил добавил: — Я друг Роберто Боланьо.

— Роберто Боланьо?

— Да, из кемпинга «Морская звезда». В Кастельдефельсе. Много лет назад вы с ним…

— Ах да! — перебил он, и я с благодарностью и облегчением умолк. — Сторож! Я и забыл про него совсем.

Пока Миральес вспоминал поездки в «Морскую звезду» и дружбу с Боланьо, я размышлял, как попросить интервью; решил, что не буду ходить вокруг да около и задам вопрос в лоб. Миральес все говорил про Боланьо.

— А как он сейчас?

— Он писатель, — сказал я. — Пишет романы.

— И тогда писал. Только никто не хотел их печатать.

— Теперь все по-другому. Он добился успеха.

— Серьезно? Я рад. Мне всегда казалось, что он талантливый парень — и отъявленный врун. Хотя хороший писатель и должен быть отъявленным вруном, верно? — послышался сухой, короткий, далекий звук, похожий на смех. — Ну да ладно. Чем я могу быть вам полезен?

— Я расследую один эпизод Гражданской войны. Расстрел заключенных-франкистов у бывшего монастыря Святой Девы в Эль-Кольеле, близ Баньолеса. В самом конце войны, — я не дождался реакции Миральеса и сказал, словно прыгнул в пропасть: — Вы же там были, да?

Несколько бесконечных секунд слышалось только крупитчатое дыхание Миральеса. Внутренне ликуя, я понял, что попал в точку. Когда Миральес снова заговорил, голос у него был совсем другим — темным и медленным.

— Это Боланьо сказал?

— Нет, я сам пришел к такому выводу. Боланьо рассказал мне вашу историю: что вы всю войну прошли с Листером и отступали с ним по Каталонии. Некоторые солдаты Листера были в Эль-Кольеле как раз во время расстрела. Значит, и вы тоже могли быть. Ведь были?

Миральес снова замолчал. Неровное дыхание, потом щелчок — я подумал, он зажег сигарету. В наш звонок на миг вклинился далекий разговор на французском. Молчание все длилось, и я спросил себя, не совершил ли ошибку, не был ли слишком резок, но не успел извиниться, как услышал:

— Вы сказали, вы писатель, правильно?

— Нет, я журналист.

— Журналист, значит, — снова молчание. — И вы собираетесь про это писать? Вы вправду думаете, что читателям вашей газеты интересна история, которая произошла шестьдесят лет назад?

— Я хотел записать ее не для газеты. Я пишу книгу. Я, наверное, плохо объяснил. Я просто хочу с вами поговорить и услышать вашу версию, чтобы рассказать, что там на самом деле произошло, по вашей версии. Это никакое не сведение счетов, я просто хочу попытаться понять…

— Понять? — перебил он. — Не смешите меня! Правильно, вы ничего не понимаете. Война есть война — и нечего тут больше понимать. Я-то знаю, я три года бился за Испанию. И что вы думаете, мне