Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин

«Наш бы поделился…»

Вдруг пленный вздрогнул и засмеялся тихонько, указывая поверх майоровой головы. Черница щелкнул предохранителем и ствол автомата чуть не коснулся непрошеного гостя: с гребня воронки смотрели бусинки-глаза серого зверька. Не без опаски, вытянув шейку и поджав лапки, пушистик часто втягивал воздух мокрым носом-кнопкой.

— Ховрак, суслик по-нашему.

— На хлебный запах пожаловал. А угостить-то тебя, маленький, и нечем, так что прости нас, дружок.

Дружок, поняв, что теряет время зря, так же проворно исчез, как и появился.

— К своим побиг.

— Да уж, у каждого свои свои…

Молчали, изредка поглядывая друг на друга. Когда взгляды встречались, юноша первым приветливо улыбался Игорю.

— А хотите я вам заспивати? Мама пела мне в детстве — колыбельную.

— Спой конечно, почему нет.

Ой, ходить сон коло викон,

А дримота — коло плота,

Питається сон дримоти:

Де ми будем ночувати?

Голос у Миколы оказался приятный, грудной. Переведя дыхание, продолжил.

Де хатонька теплесенька,

Де дитина малесенька,

Там ми будем ночувати,

И дитинку колисати.

Слезы блеснули в уголках его закрытых глаз.

* * *

Солнцу бы к концу дня угомониться, поостыть да где там — вошло в раж, разгорячилось! Черница распахнул куртку, сладко зажмурился, подставил лицо жарким лучам. Липкие струйки пота затекали под одежду, щекотали крепкое тело.

«Скинуть бы всю эту амуницию, позагорать всласть… Весенний-то загар — он самый цепкий, красивый. Скоро и к нам на Урал придет тепло, соскучился народ по нему, ждет погожие денечки. Снег растает, зелень пробьется — благодать… Глядишь, и июнь — отпуск. Как своих пацанов здесь оставлю? Но и по дому дела накопились. А в сад-огород уеду — перво-наперво банька! Заскучала без дела, меня дожидается. Растоплю ее, милую, до красна, не обидится! И кваском на топку, кваском!» Игорь незаметно для себя проваливался в сладкое забвение, сдавался охотно и не сопротивляясь. «Напарюсь, рухну на полок, продышусь березовым да хлебным духом, и лети моя душа хоть на седьмое небо! И ничего-то тебе больше не нужно, и все другое где-то далеко и есть ли вообще… А Микола зачем здесь? Точно — он. Крадется… и оскал какой-то звериный, клыки…»

Майор выбил нож из занесенной над ним руки, пинком свалил юнца на землю. Тот взвыл — не то от боли, не то от отчаяния.

Что-то опять не дало Игорю выстрелить.

— Ну ты и сучонок! Дяденька, говоришь? Племянничек херов! Тварь неблагодарная! Ужиком заделался, гадюка! Точно говорят: «Есть украинцы, а есть и хохлы!» Вот ты-то и есть хохол! Самый настоящий хо-хол!

— А мы для вас все хохлы!

— Не ври! Не все! Те, кто георгиевскую ленточку надеть не боятся, кого вы в Одессе заживо сожгли хохлами не были! На рынке его схватили! Спектакль тут устроил, песенки жалостливые заспивает!

— Ну и да, ну и так — сам я в ВСУ пошел! Ненавижу вас, москалей! Русня поганая! Все беды от вас! Трутни! Жили за счет Украины и еще хотите! Выкусите!!

Кукиш влетел в лицо майора.

— Мы жили? Волки вы ненасытные! Да мы…

Микола не дал договорить, его прорвало. Стоя на четвереньках в натоптанной грязи, смачно плюнул в Черницу.

— Брата моего старшего в Дебальцево убили! Шурина без ног оставили! Оккупанты!

— А кто звал их на Донбасс?! Кто привел?! Порошенко ваш, Петро Олексийович?! Советнички ваши дорогие, кураторы? Получили по морда́м и еще получите! А насчет оккупантов — так был бы я оккупантом, давно бы уже спал с твоей дивчиной!

— Посмотрим еще, кто кого! За все ответите, на гиляку всех вас!

— Встать! — крик майора оборвал истерику. Розовый старый шрам, рассекающий его щеку, побагровел, на щетинистых скулах заиграли вздувшиеся желваки. — Встать!!

Юнец затих, по-черепашьи втянул голову, спина его часто, нервно вздрагивала.

— Не стреляйте! Не убивайте меня, дяденька!! — взвыл он по-бабьи, в голос, сжавшись в ожидании выстрела. Повисшая тишина давила голову. Казалось было слышно, как над далеким горизонтом собирались низкие хмурые облака, угрожающие мощным, словно морским, валом пройтись над землей.

— Обоссался, герой?

— Набрехал я все, набрехал! Похорохориться хотел, дурак! Век за вас буду Бога молить!

Русский майор с отвращением смотрел на «героя». Сталь курка автомата холодила напрягшийся палец.

— А ну-ка, вали отсюда, гаденыш…

Парень с недоверием, снизу вверх глядел на Игоря.

— Оглох, что ли? Геть отсюда! Свободен!

Не веря услышанному, Микола медленно поднялся. Как собака, ожидавшая пинка, смотрел на майора — жалкий, грязный, в обмоченных штанах…

* * *

Оставшись один, Игорь ясно осознал, что только что был на волоске от смерти. Не в бою, где смерть воспринимается как явление очевидное и осознанное, а здесь, в этой воронке, в этой сырой яме — бестолково и бесполезно.

«Расслабились вы, товарищ майор, бдительность потеряли! Развели «дяденьку», как зеленого новобранца развели! На жалость взяли профессионала спецназовца! Пацанам рассказать — не поверят! Точно говорят — и на старуху бывает проруха…»

В горле сушь. Черница встряхнул фляжку. «Все выпил, змееныш…»

Смеркалось. В помощь ночи с трудом оторвавшиеся от горизонта тяжелые облака взяли в оборот вечернее солнце. Но оно не было в обиде — посветило всласть! — и уходило с надеждой на новый яркий день, туда, где за дальней далью, возможно, был мир и люди не воюют с людьми…

«И мне пора…»

Мягкая, по-весеннему свежая трава приняла, прикрыла Игоря. Где короткими перебежками, где ползком он продвигался в сторону леса, к своим, не зная, что его недавний «сосед», доброволец Микола, лежит в десяти метрах от их случайного укрытия — снайпер сделал свою работу. На войне как на войне…

Если бы не долгая звонкая трель, сложно было бы угадать в ясном, чистом небе пернатого вестника весны. У него была своя жизнь, свои заботы — в гнезде ждали корм еще слепые, покрытые пухом птенцы…

Тося

Михаил Афонин

Своему автомату Женька сразу дал имя. Нет, не какое-то героическое, типа Змей или Томагавк, и даже не ироничное, однако явно намекающее на цель и результат, Свинобой. Все гораздо проще и даже обыденней, что ли. Тося. Эти четыре буквы, хоть и не положено по Уставу, Женя выцарапал на прикладе.

— Баба твоя? — первое, что спросил ротный, когда увидел надпись. Он и не думал Женьку ругать или объявлять «наряды вне очереди», как в фильмах про войну и армию. — Ладно, можешь не отвечать.

И Женька не ответил. А вот в казарме, товарищам по оружию,