Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

А через полгода я познакомилась с Васей. Встретились мы с ним в 1-й стрелковой роте 1-го стрелкового батальона 730-го стрелкового полка. Это была 204-я стрелковая дивизия. Вот так длинно звучит.

Он был ротным. То есть командовал ротой. Знаешь, тогда он был почти… правда, почти такой же, как сейчас. Малость худее только. Весельчак и балагур. За солдат своих горой стоял. Вот меня с подружкой к нему и прикомандировали.

– Зенитчиком? – Ксюшка глядит во все глаза и спрашивает шепотом.

– Хм… не совсем, – я перевожу тему, – поначалу мы друг другу совсем не приглянулись. Он был разочарован тем, что к нему женщин направили. Нас-то на самом деле на фронте не очень жаловали. Считалось, что возни с нами, хлопотно… Да и мужикам-солдатам соблазн лишний.

Были отдельные женские подразделения – это другое дело, а когда все вместе… Хотя и врачи у нас, и санитарки, и поварихи – тоже, конечно, были бабы.

Вот он носом-то поначалу и крутил, да после первого боя угомонился.

Открыла шкатулку, достала награды, выкладываю на стол:

– Вот смотри – орден Славы, орден Отечественной войны, медаль «За отвагу» и вот медаль «За боевые заслуги».

– Ты мне говорила, что эти награды тебе за участие в партизанском движении дали, – Ксюшка глядит на железки мои красивые.

Когда-то маленькой девочкой она их в ручках перебирала.

Все знали, что была я на фронте, но толком что, как да кем – только дед Мирон.

– Да нет, милая, такие награды за партизанское движение не получают, это меня из зенитчиц через месяц перевели. В женскую снайперскую школу.

– Ку-да?! – она даже отодвинулась вместе со стулом и глядит на меня, открыв рот.

– Знаешь, помню, стою я на плацу, вместе с другими девушками, будущими зенитчицами, командир мимо туда-сюда прохаживается, Кулич была его фамилия. Остановился напротив меня, взглядом подозрительным смерил с головы до пят и говорит:

«Сержант Бондарь, следуйте за мной».

Я иду, а у самой руки трясутся, нет, не от страха – натаскалась снарядов, и с непривычки дрожат.

Пришли мы в расположение, приоткрыл он узкую дверцу в блиндаж, пропустил меня. А командир у нас был загляденье – высокий, статный, усатый, половина девчонок о нем по ночам вздыхали.

Сел за стол, я перед ним – навытяжку, а он карандашиком по деревянной столешнице постукивает, бумажки перелистывает.

Это была середина лета сорок третьего – запрудил июльский ливень с грозой, слякотно вокруг, мокро. В блиндажике потолок низкий подкапывает, подтекает. И он карандашом – тук-тук, тук-тук-тук…

«Ну что, Анна Бондарь, – поднял на меня взгляд, – хоть и солдат ты старательный, а к зенитному делу у тебя нет склонностей, да и руки слабоваты».

Я вздохнула, ну, думаю, все, отправят меня сейчас восвояси.

«Разрешите обратиться, товарищ капитан?» – меня уж тогда солдатской дисциплине выучили.

«Знаю, знаю, что ты мне сказать собираешься, да пустое это».

Я стою, держусь, но так тошно на душе, хоть плачь, да нельзя плакать, солдатам не положено.

А командир развернулся ко мне:

«А вот скажи-ка ты мне, сержант Бондарь, правду говорят, что вы на спор с красноармейцем Овсянниковой из винтовки по мишеням стреляли? И ты спор-то и взяла?»

Все, думаю, сейчас меня не просто выгонят, а отправят в штрафбат.

Мы действительно с Валькой Овсянниковой поспорили, кто в дождь вечером в сумерках в консервную банку попадет. Расстояние там – метров двести было, не меньше. Вот я и попала, а Валька-хвастунья – нет.

Смотрит командир Кулич вопросительно, строго – не обманешь.

Я вздохнула, да разом и выпалила:

«Так точно, товарищ капитан. Стреляли. Виновата. Готова понести заслуженное наказание».

«Это обязательно, – капитан Кулич встал надо мной каланчой, – только неужели ты и попала в мишень в темноте с дальнего расстояния?»

«Так точно, товарищ капитан», – снова затараторила я.

«Хм…» – он снова начал прохаживаться взад-вперед, едва не задевая головой потолок.

Я слышала, как наверху за бревенчатым потолком шел дождь и шумела летняя листва. А он все ходил, разминая в руках сигаретку. Потом остановился, повернулся:

«Вот что я думаю, сержант Бондарь, перво-наперво – получишь ты серьезное взыскание. До штрафбата такой проступок недотягивает. И… через два дня отправишься в снайперскую школу на обучение. Такому таланту пропадать нельзя».

Я стою, гляжу на него, не понимаю.

«Ну, что скажешь, Анна?» – улыбнулся в усы командир.

«Так точно, товарищ капитан! Слушаюсь, товарищ капитан!»

«Вот и молодец! – он чуть отошел от меня. – Послужим Родине?»

«Послужим, – я тоже улыбнулась, но потом спохватилась: – Рада стараться, товарищ капитан!»

«Вот и отлично! – он сделал шаг и приоткрыл дверь. – Пойдем».

По дороге обратно я встретила ту самую Вальку Овсянникову, девка она была видная, умная, студентка из Ленинграда.

«Валь, – я ее остановила, – а снайперы – это кто?»

Глава 13

И после той снайперской школы меня и еще одну девочку – Олю Бурдашевскую – отправили на Калининский фронт, в 204-ю стрелковую дивизию, где мы с Васей-то и встретились.

Помню я наше боевое крещение. Холодно уже тогда было, конец ноября – земля за ночь промерзала до своего нутра. И мы – две зеленые, необстрелянные девчонки, замаскировались, лежим на животиках, землю греем.

Она была чуть постарше – двадцать два года, высокая, волосы русые, не очень длинные, но курчавые, глаза цвета ясного неба, высокая, красивая, и рядом я – кареглазая, худая да маленькая, ниже ее почти на голову. К тому времени я косы свои длинные обкромсала, уж больно много с ними оказалось мороки. И была у меня простая стрижка – до плеч. Сейчас это называется «каре». Такая вот была парочка.

Это был первый наш бой. Немцы в наступление шли продуманно, придерживая часть силы «на потом». Вот мы и глядели в прицелы – выискивали «резерв» и снайперов, офицеров, пулеметчиков. Наша задача была их убирать.

Сердце колотилось будто заячье, даже прицеливаться было сложно, я чувствовала, как покачивает меня мелко вместе с пульсом, от того и прицел ходит. И старалась дышать – медленно, размеренно, глубоко, как нас учили.

Я заметила в стеклышко офицера, он приподнялся во вражеском окопе… «Стреляй! – кричу себе мысленно. – Давай, стреляй!» И… не могу. Не могу, и все, палец на курке будто одеревенел. Не слушается, не движется.

Щелк… вижу, офицер тот доской хлоп… и нет его. Как так? Оглядываю себя. А рядом Оля лицом в землю лежит.

Я перепугалась,