Истребительный батальон - Александр Николаевич Романов

с юга, из кавалерийской дивизии. Их койки оказались рядом. Бурцев сразу потянулся к этому разговорчивому, щегольски подтянутому комэску, державшемуся легко и непринужденно.　

Веселый и общительный, с залихватским курчавым чубом, который выбивался из-под фуражки, Пральщиков во всем был противоположностью Бурцева. И, может быть, именно это помогло им сблизиться с первых дней, а потом стать друзьями.　

Позже Бурцев узнал, что Пральщиков родом из Самары. Перед войной учился в гимназии. А когда началась гражданская — добровольцем ушел на фронт.　

— Я давно мечтал стать кавалеристом, — рассказывал Пральщиков своему новому товарищу. — Как только в город пришли красные, упросил взять меня в часть. Так и стал конником.　

Их дружба крепла день ото дня. Бурцев, по натуре человек усидчивый и старательный, частенько делал за Пральщикова чертежи и контрольные работы, а тот помогал ему одолевать грамматику и геометрию, ходил с ним по музеям, с увлечением рассказывал о великих полководцах.　

На последнем курсе Пральщиков неожиданно женился и из общежития переехал на дачу в Подмосковье. С Бурцевым теперь они виделись реже, только на занятиях. В их отношениях уже не было той прежней привязанности. Пральщиков заметно изменился.　

— Жизнь, она, брат, скоротечна, — покровительственно говорил Пральщиков, — не успеешь оглянуться, как пролетит мимо.　

Бурцев в таких случаях обычно отмалчивался. Для себя он давно решил, что снова вернется в свой полк. Он даже не мог себе представить, что сможет служить в какой-то другой части.　

Вскоре ему повезло. Полк Свиридова был переформирован в кавалерийский пограничный отряд, и Бурцева отозвали к месту новой службы. С Пральщиковым они простились наскоро, пообещав не забывать старой дружбы.　

И вот теперь, много лет спустя, судьба снова их свела.　

Поговорить на этот раз не удалось. Прождав Пральщикова минут тридцать, Бурцев попросил дежурного передать полковнику извинения, и заторопился часть. Впереди было много неотложных дел.

ГЛАВА ВТОРАЯ　

Истребительный батальон, сформированный Бурцевым из кадровых пограничников, расположился в лесу, неподалеку от районного центра. Вырытые недавно землянки были уже по-домашнему обжиты. В них приятно пахло смолистым дымком от сосновых поленьев, пылавших в самодельных буржуйках. После долгих боев и отступлений этот устоявшийся быт казался сущим раем. Три раза в день дневальные приносили с полевой кухни котелки с дымящейся гречневой кашей, бидоны армейских шей, ноздреватые ломти хлеба. Хлеб выпекала жена лесника — богатырского телосложения женщина, которую пограничники прозвали «царь-бабой».　

Жизнь входила в свою колею. По утрам в прокуренных землянках слышались немудреные солдатские шутки, раскатистый смех и даже дзиньканье балалайки, каким-то чудом оказавшейся в прифронтовом лесу.　

Особенно уютно было в землянке командира первой роты старшего лейтенанта Гуркина, которая отличалась необычной чистотой. Связной командира роты Степан Чикунда, сын таежного проводника-охотника, обшил стены толстыми досками, настелил полы, сколотил стол, скамейки. Слева и справа от окна стояли две деревянные кровати с матрацами, набитыми душистым сеном. На стенах висели пучки засушенных трав и каких-то кореньев, о назначении которых знал только один Чикунда.　

Молчаливый и задумчивый, Чикунда ни минуты не сидел без дела. Вот и сейчас, пока старший лейтенант брился, он, присев у железной печурки, старательно стругал длинную дубовую ветку. При каждом движении его припухшие губы вытягивались в трубочку, будто собирался дунуть на огонь. Черные как смоль волосы, которые он, должно быть, не стриг с самой границы, густой челкой спадали на лоб.　

— Посох, что ли, мастеришь? — спросил Гуркин.　

— Нет, лук. Сыну лесника. Хорош парнишка. На брата моего похож. Охотник будет…　

— В лесу все вырастают охотниками.　

Гуркин только было собрался уложить в футляр бритвенный прибор, как дверь распахнулась и на пороге появился весь в снегу лейтенант Голубев. Лицо у него было в ссадинах и кровоподтеках, левая щека вздулась и почернела.　

— Что это с тобой? — поднимаясь, спросил Гуркин.　

— Пустяки. В темноте напоролись на проволочные заграждения.　

— А как с «языком»?　

— Приволокли. Унтер попался. Здоровенный, сволочь.　

Голубев, шатаясь от усталости, подошел к стоявшему в углу котелку с водой и, не переводя дыхания, с жадностью выпил его до дна.　

— Спать хочу, — выдохнул он, вытирая рукавом мокрый подбородок. — Двое суток не спал…　

— Обожди, сейчас Марину позовем, физиономию тебе надо подремонтировать.　

Гуркин кивнул Чикунде, и тот выбежал.　

Раздевшись, Голубев грузно опустился на кровать. Перед глазами поплыли огненные круги, глаза сомкнулись, голова сама упала на подушку.　

Когда Марина вбежала, Голубев уже спал.　

— Что-нибудь серьезное? — спросила она Гуркина.　

— На этот раз отделался царапинами. Ты займись им, а я побегу, мне в штаб надо…　

— Хорошо.　

Попросив Чикунду согреть воды, Марина сбросила шинель и, присев рядом со спящим Голубевым, принялась осторожно обтирать ссадины смоченным в спирте тампоном. Его лицо судорожно подергивалось, время от времени лейтенант что-то бормотал, но так и не проснулся.　

Всматриваясь в обветренное, возмужавшее лицо, Марина вспомнила, каким юным и восторженным прибыл Голубев к ним на заставу. Это было всего год назад. А казалось, прошла уже целая вечность.　

…На границу лейтенант Голубев приехал из Саратовского пограничного училища. Застава, на которую его назначили, стояла почти на самом берегу Сана, среди высоких разлапистых пихт, от которых по утрам вливался в окна густой запах смолы.　

Первая встреча с начальником заставы старшим лейтенантом Гуркиным его не обрадовала. Приземистый, сутуловатый, с покрасневшими от недосыпания глазами, он показался Голубеву мрачным и недружелюбным. Особенно запомнились его оттопыренные уши, словно вырезанные из жести, и короткая мясистая шея, в которую остро врезался целлулоидный подворотничок. Сидя за столом, Гуркин то и дело поправлял ладонью жидкие льняные волосы, которые тут же снова падали на крутой шишковатый лоб.　

Весь вечер он расспрашивал Голубева о том, где он служил, учился, а на следующий день вечером, вызвав к себе, сказал:　

— Вот что, Голубев… Понимаю, ты с дороги, устал. Но обстановка у нас тут сейчас сложная. Не мог бы ты сегодня сходить в наряд? Сержанта дам опытного. Заодно и с границей сразу познакомишься. А?　

Этот неожиданный переход на «ты» подкупил Голубева. Несмотря на усталость, он согласился. И потом никогда не жалел об этом. Первый выход на границу запомнился на всю жизнь.　

…В горах уже совсем стемнело. Сквозь густую пелену тумана почти ничего нельзя было разглядеть. Некоторое время Голубев и его напарник сержант Шегуров стояли у заставы с закрытыми глазами, чтобы после яркого света привыкнуть к темноте. И только после этого направились к ближайшей опушке. В лесу пахло сыростью. Трухлявые сучья и поваленные бурями стволы светились холодными фосфорическими огоньками, напоминавшими степных светлячков.　

Они шли медленно и осторожно, стараясь ступать　

на полную ступню и