Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой

Я киваю.

– А бабушка маленькая была, но бойкая, – продолжает Ульянка. – Подошла она к погребу и говорит этому фашисту: «Дядя, а чего это вы наше варенье без спросу едите?»

Я осознаю, что, раз родилась Ульянка, значит, уцелела тогда ее прабабушка. Но все равно по спине бежит холодок. Мне, взрослому, страшно от этой картинки: пятилетняя девочка и здоровенный немец, к тому же изрядно накачанный шнапсом. Ульянка рассказывает, а я словно наяву вижу все произошедшее много лет назад, – перед глазами точно эпизод из фильма.

Я вижу похожую на Ульянку белобрысенькую конопатую девчонку, стоящую, возмущенно уперев руки в боки, перед открытой дверью погреба. Вижу перемазанного вареньем уже изрядно поддатого бугая в нацистской форме. Он немного понимает и говорит по-русски, и потому ржёт: «Йест диз эст фё зольдатен ауф вермахт. Ферштейн, кинд? Во ист дайн фатер, отец?»

Малышка слышит слово «отец» и гордо заявляет: «А мой папка бьет фашистов!»

Немца от этих слов аж корежит всего, прям как черта от святой воды. Он роняет ополовиненную банку, шарит по поясу, ища кобуру, и рычит: «Ферфлюхтен кляйне хунд! Р-русиш-ш ш-швайне!»

То, что ее обозвали русской свиньей, девочка, конечно, не понимает, но сразу догадывается, что страшный, орущий жутким голосом дядька, хочет ее убить. Она пугается, бросается прочь. Фашист бежит за ней, стреляет, толком не целясь, но спотыкается и падает. Девочка со страху тоже падает и замирает, как мертвая. Понявшись, немец подходит, пинает ее ногой, решает, что застрелил «русиш швайне», и уходит со двора. А из избы выбегает мать, хватает ребенка и поскорее утаскивает в дом.

– Мама-то бабулина так напужалась, что спрятала бабулю и всем соседям сказала: Улюшку, мол, немец убил, – заканчивает свою историю Ульянка. – Так и стереглись, пока фашисты из деревни не ушли. А бабуля, как первый раз из дому нос высунула, сразу увидала, что на вербе-то убитой крохотный отросточек появился…

Я тоже глажу вербу, уже дважды убитую – и дважды воскресшую. И, когда мы уже идем к Ульянкиной хате, где ждет Ульяна-старшая – прабабушка – оглядываюсь. Пышная серебристая шевелюра лесовика чуть колеблется в такт наплывающему издали перезвону.

Вербное воскресение.

Уля тоже оглядывается, улыбаясь слегка. И продолжает рассказывать:

– Когда опять фашисты пришли – не тогда, а сейчас уже, – наше село в «серой» зоне оказалось. А я в соседнее бегала, к тете Вале. Она в Горловку ездила, полсела ей заказывали. Много-то не привезешь, но лекарства-то нужны – без них бабуле никуда. Старенькая она уже…

– И ты не боялась? Под обстрелами-то?

– Ну, как вам сказать… Стереглась, конечно, не ровен час под снаряд попадешь. Но быстро как-то… привыкла. Надо – собралась и пошла. Соседи говорили, что нацики в «серую» зону зашли, как раз в тетивалино село. Но я их сначала не видала, забрала все – и домой. Смотрю – идут двое. Знаков на них никаких, а нацики ведь вечно всякой пакостью себя украшают, свастиками там, молниями, черепами. А эти – нет. Еще и переговариваются по-русски. Ну я и подумала, что это наши.

Один мне: «Местная?»

«Не, – отвечаю, – из соседнего села, бабуля у меня там старенькая». Вот, знаете, я ж правда и подумать не подумала, что они… – Ульянка брезгливо морщится, встряхивает головой, словно отбрасывая что-то, и продолжает:

– А тот и спрашивает: «А родители где?» Ну я ему и сказала все, как есть: «Мама в госпитале работает, папка фашистов бьет».

Божечки, вы бы только видели, как его перекосило! Вот было лицо человеческое и вдруг – харя непоймикакая, вот как в церквах ад рисуют. Там у чертей рожи жуткие, и у него такая вдруг стала. Глаза чуть не на лоб выскочили, перекривился весь, ощерился, как собака: «Ах ты сучка сепарская!»

– Ой, простите, – Ульянка заливается краской. – Я ж вообще-то никогда не ругаюсь. Но это он меня так обозвал. И еще много как, и того похуже. А я, пока он ругался, подхватилась – и бежать! Ног не чую, бегу, а сама молюсь: «Только не споткнуться, только бы не споткнуться!» А он… Он мне вслед стрелять начал. Слава Богу, не очередью, одиночными. Очередью он бы меня точно убил, а так обошлось. Я ведь петляла – ну чисто заяц. Добежала до околицы нашей, а там впадинка, в ней ривчак, ну, ручеек, под дорогу для него труба уложена. Я вниз чуть не кубарем скатилась – и в эту трубу. Трубы-то с дороги и не видать, все вербой заросло, густенько так. Вот упихалась я в эту трубу и сижу тихохонько-тихохонько. Слышу сверху голоса: это они, ну, нацики, подошли и гутарят чего-то. Мне не слыхать, но, наверное, дивились, куда я подевалась. Потом пальнули пару раз по зарослям, да и ушли вроде, голосов стало не слышно…

Ульянка замолкает и, склонив белобрысую головку, осторожно гладит одним пальцем «котиков» на своем вербном букете.

– Но я из трубы ещё долго вылезать боялась, – вновь заговаривает она. – Вдруг они там поджидают, мне же не видно. Так дотемна и просидела. Вылезла только когда совсем стемнело, и звездочки показались. Прокралась до дому – а там бабуля ни жива, ни мертва… Ох и ругала она меня! Она, родимая, уже решила, что я то ли под осколок шальной попала, то ли на растяжку напоролась… А я целая и невредимая, только грязная, как чушка. И объяснить ничего не могу, горло перехватило, слова не вымолвить. Бабуля давай меня чаем отпаивать да валерьянкой. А как я ей все сказала, она охнула, за сердце схватилась и заплакала. Прижала меня к себе и про немца того рассказала…

И вновь замокает Ульянка, а потом вдруг отделяет от своего вербного букета одну веточку протягивает мне.

– А это вам. В честь Христова праздника.

Усыпанная пушистыми «котиками» веточка вербы в моей руке кажется живым существом. Серебрится в лучах уже теплого весеннего солнышка, вроде бы даже мурлычет тихонечко. В зарослях таких же верб поют-перекликаются воробьи, синицы и Бог весть какие еще птахи. И в щебете их явственно слышится: «Живы! Мы живы! Жить-жить-жить!»

Лет через десять, пусть даже через двадцать я непременно сюда вернусь. Обойду село, загляну в школу – наверняка уже новую отстроят. Я как наяву вижу чистые просторные окна, кудрявую зелень во дворе и Ульянку, только уже не Ульянку, Ульяну Сергеевну – выросшую, улыбающуюся, в окружении толпы гомонящих и смеющихся детишек. Детишек, которым никогда не придется благодарить Бога за то, что по ним стреляли одиночными выстрелами, а не очередью. И которые будут знать, что такое война, только по рассказам старших.

А потом мы с Ульяной посидим под