Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

духа Аниты по щекам катились слезы. „Надеюсь, что не умру здесь последней… – сказала она мне. – Это слишком тяжело“»[399]. В какой-то момент Анита заметила указатель, на котором готическим шрифтом, как ей показалось, было написано «Juden Schießstand», то есть «стрельбище по евреям». На самом надпись гласила «Zu dem Schießstand» – «К стрельбищу». Все ненадолго выдохнули. Но вскоре девушки увидели, что бараков нет, а есть только палатка на земле с брезентом для укрытия, внутри которой не на чем спать. Один ад сменился другим.

«Я насквозь продрогла. Это было едва ли не хуже, чем Аушвиц-Биркенау. Полная дезорганизация: все те же ужасы, но теперь еще и хаос», – объясняла Элен Верник[400].

«Мы правда думали, что не выживем. Мы хотели пить, есть и отчаянно мерзли. Мы старались согреть друг друга и сохранять оптимизм. Мы помогали друг другу. Здесь мы больше не были привилегированными. Но ты всё равно пытаешься выжить. Сдаться равносильно самоубийству»[401].

«Несколько дней мы так и жили, – вспоминала Анита о прибытии в Берген-Бельзен. – Сбившись вместе на голой земле, в плохо закрепленной палатке, холодные и жалкие. Но если мы думали, что это едва ли приемлемые условия и хуже быть уже не может, мы сильно ошибались»[402].

Когда ночью нужно было сходить по нужде, женщины спотыкались о тела тяжелобольных и умирающих заключенных. Анита вспоминала, что они с Хильде безуспешно пытались наладить в палатке систему рядов с проходом посередине: «Несомненно, в нас говорило германское воспитание»[403].

А потом начались грозы. После всего пережитого в Освенциме, новый ужас едва не сломил их:

Однажды ночью над Люнебургской пустошью разразилась страшная гроза, хлынул ливень. Палатки не выдержали. Они рухнули на нас посреди ночи. Было темно, хоть глаз выколи, палатка повалилась, выбраться из-под нее не получалось. Каким-то образом нам удалось вылезти. И мы простояли под завывания ветра под открытым небом и проливным дождем всю оставшуюся ночь. Удивительно, как многое может выдержать человеческое тело. Мы все сильно недоедали и были плохо одеты – словом, не в лучшем состоянии. И хотя было холодно и мы промокли насквозь, я даже не простудилась. В обычной жизни о таком не могло быть и речи. Можно было подхватить даже не простуду, а воспаление легких. Для меня навсегда останется загадкой, как мы пережили ту ночь без серьезных последствий[404].

8. «Здесь вы играть не будете»

С лета 1944 года нацисты стали заметать следы своих ужасающих преступлений, в том числе плана массового уничтожения евреев. Оркестранток перевезли из Освенцима в Берген-Бельзен в попытке избавиться от доказательств. Немцы боялись попасть в плен к наступающим советским войскам или предстать перед судом западных союзников за военные преступления. Тем не менее депортации в Освенцим продолжались до осени 1944 года, а газовые камеры работали вплоть до начала ноября 1944-го. Тридцатого октября из Терезиенштадта прибыло 2038 евреев, из которых 1689 отобрали для уничтожения газом. Однако в ноябре эсэсовцы приказали демонтировать крематории. Сначала были разобраны печи, затем снесены дымовые трубы. По словам одного из бывших заключенных, привлеченных к этим работам, «после демонтажа металлические части печей отвозили на железнодорожную платформу и грузили в вагоны… <…> Мы выполняли эту и подобные работы до 18 января 1945 года»[405].

По мере того как советские войска подходили к Освенциму, немцы планомерно вывозили оставшихся заключенных в лагеря на территории Германии, включая Бухенвальд и Равенсбрюк, а также Берген-Бельзен. Там они еще несколько месяцев убивали и мучили пленников, прежде чем признать, что проиграли войну и теперь их ожидает лишь осуждение мирового сообщества и наказание за совершенные преступления.

Берген-Бельзен располагался на северо-востоке Германии, примерно в 17 километрах к северу от города Целле и к югу от небольших городков Берген и Бельзен. Первый лагерь для военнопленных немецкие власти основали там в 1940 году. В апреле 1943-го часть территории лагеря отвели под концентрационный лагерь для евреев и других неугодных, и контроль над ним перешел к СС. Однако до осени 1944 года в лагерном комплексе никогда не содержалось более восьми тысяч человек. К концу 1944-го Бельзен стал основным местом ссылки десятков тысяч еврейских заключенных, вывезенных из Освенцима и других лагерей, расположенных вблизи восточного фронта, а также многих тысяч советских и некоторых польских военнопленных[406]. Немецкое командование не справлялось с внезапным притоком сильно истощенных и больных людей, переживших принудительную эвакуацию, – многим пришлось совершить так называемый «марш смерти». Не хватало ни ресурсов, ни людей, чтобы управлять Берген-Бельзеном на фоне резко возросшего числа заключенных – на момент освобождения в лагере содержалось около 60 000 человек.

Когда в ноябре 1944 года два десятка еврейских музыкантов прибыли в Бельзен, их не встретили ужасающие груды мертвых тел – это было впереди. Однако девушки заметили, что на территории лагеря, куда их отправили, были одни палатки и ни одного стационарного барака. Желтоватую грязь Биркенау сменила черная сырая земля с травой, на которой они пытались спать. Освенцим изначально строился с целями, для которых Бельзен попросту не был приспособлен.

После ноябрьской грозы измученных оркестранток сначала загнали в кухонную палатку, где они снова ночевали на полу, затем в складское помещение; и в конце концов в так называемый малый женский лагерь для выживших пленных женщин – полуразрушенный барак, рассчитанный на сорок человек, теперь вмещавший до пятисот. Окна были разбиты, крыша протекала, не было ни канализации, ни электричества, ни постельного белья, ни воды. Новые заключенные продолжали прибывать, и к концу войны общее число женщин в Бельзене достигло около 25 000.

По словам Рахелы, сразу по прибытии в Бельзен девушки попытались убедить «немецкого командира», гауптштурмфюрера СС Адольфа Хааса, что они артистки оркестра и могут быть ему полезны. Тот пренебрежительно отмахнулся: «Оркестр? Здесь вы играть не будете»[407]. Хаасу не было никакого дела до разношерстной группы изможденных женщин, но Рахела вспоминала, что они с девушками продолжали обсуждать идею пересобрать оркестр в том или ином виде, пусть и без инструментов.

В конце декабря в лагерь прибыл Йозеф Крамер, новый начальник лагеря. Он узнал некоторых девушек, в том числе нидерландскую аккордеонистку Флору Якобс и черноглазую венгерскую скрипачку Лили Мате. Крамер подарил Лили великолепную скрипку в идеальном состоянии и поручил им с Флорой время от времени выступать в его одноэтажном коттедже у входа в лагерь. «У меня не было времени на муки совести», – сказала Лили в интервью 1960 года, когда ее спросили