Я дрался в Новороссии! - Федор Дмитриевич Березин

Тяжёлый гул вновь прерывает мою странную дрёму. Теперь он слышался отчётливо: мерный, низкий, странно убаюкивающий. Я, кажется, знаю, что это. Выбираюсь из постели, стряхивая с себя остатки сонливости, и на цыпочках крадусь в дальнюю спальню, становлюсь у окна. Тут гул слышен совершенно чётко —  это идёт наша техника. Ополченцы перекидывают свежие силы ближе к границе или, возможно, идут на Луганск —  там сейчас так же несладко, как и у нас. Небо из серого постепенно перекрашивается в нежно-голубой. Сейчас самое время подремать. Ночь прошла спокойно —  наверное, стоит поблагодарить дождь. Эта ночная вахта далась мне без особого труда —  спасибо бабушке.

Я возвращаюсь в постель, задуваю крохотный огарок и уже почти проваливаюсь в сон, когда где-то на грани слышимости в мозг, словно горячий нож в масло, проскальзывает пока едва различимый шорох. Страшный шорох. Я вскакиваю, зная, что времени у нас меньше минуты.

—  Ма! Па! Самолёт!

Родители выпрыгивают из постели в мгновение ока, сонные и растерянные.

—  В подвал не успеем, —  шорох неумолимо приближается. Теперь его уже хорошо слышно. Где-то наверху хлопает балконная створка —  соседи тоже начеку. —  Давайте-ка в прихожую.

Все втроём становимся у входной двери в глухой угол, подальше от окон. Во дворе уже слышны чьи-то взволнованные голоса. Ну, куда же они на улицу-то высыпали? Вокруг ведь многоэтажки: груды бетона и стекла. Я не успеваю додумать свою мысль, отчётливо слышу низкий вой "сушки" над головой, так словно хищник проходит прямо над крышей нашего дома. Короткое свистящее шипение и раскатистый треск взрыва. Мы невольно ойкаем, вижу мамины округлившиеся глаза и спустя пару секунд тишины глупо хихикаю. Ноги ослабели от облегчения —  близко, но не в нас.

Гул и шорох начинают стихать, но это ещё не значит, что нас оставили в покое. "Грач" вполне может зайти на второй круг.

—  Постоим ещё чуть-чуть, —  моему предложению никто не возражает. Секунды текут нехотя, дольше оставаться в неизвестности выше всяких сил.

—  Вроде тихо, —  мама боязливо вытягивает шею, заглядывая в кухню. —  Куда же это он так шарахнул?

Отец шагает на балкон —  голоса на улице всё громче. Слышно как кто-то с верхних этажей авторитетно информирует, что попали куда-то в район ГШО —  оттуда сейчас поднимается столб густого дыма.

А днём мы узнали, что артиллерия ополчения накрыла колонну ВСУ у Зеленополья. Это едва ли не первая новость о том, что наши дают отпор карателям, пришедшим "освободить" краснодонцев от "террористов". На душе становится чуточку легче. А вдруг, нам ещё удастся спастись?..

Два блаженных дня проходят в относительном затишье, создавая хрупкую и обманчивую иллюзию окончания войны. Первые залпы "Градов" разрушают её около двух часов ночи. Стёкла в оконных рамах мелко дребезжат, пол под вмиг ослабевшими ногами превращается в зыбучий песок.

Родители уже на ногах и, спешно накидывая на себя верхнюю одежду, готовятся выбегать из квартиры. Подъезд оживает: с верхних этажей спешат вниз полусонные соседи. Никто не галдит и не гомонит, как в первые дни бомбёжек —  топают с хмурыми, сосредоточенными лицами.

Не проходит и десяти минут, как мы в подвале. Кто-то тут же обустраивается, чтобы продолжить прерванный сон, кто-то слишком для этого взбудоражен. Мама держит на коленях объёмистую сумку с самыми необходимыми вещами, деньгами и документами, зевает. Мой сон где-то слишком далеко, чтобы попытаться кануть в него до окончания бомбёжки. Все мысли сосредотачиваются на брате: у него сегодня последняя смена перед отпуском. Рядом сидит его девушка Ирина, и в её глазах я вижу отражение собственных страхов. Она сжимает в руках телефон, и я знаю, как только наступит относительное затишье, тут же выберется наружу и попытается дозвониться.

Бьют где-то очень близко. Слышны залпы и спустя 10-12 секунд —  разрывы снарядов. Иногда в ночное небо взмывает сразу целый пакет, иногда шумят одиночные.

—  Ну вот и кто их разберёт, наши или не наши? —  ворчат соседи.

—  Вот если залп слышнее, чем разрыв, то наши.

Мы напряжённо вслушиваемся, пытаясь определить. Наши выводы разнятся. Через какое-то время разрывы становятся слышнее.

—  Вот это уже ответка от укровояк пошла, —  делится кто-то авторитетным замечанием.

—  Н-да, похоже на то...

Спустя полтора часа самые смелые выползают наружу покурить, потому что вот уже десять минут над городом царит тишина. Ирина выскакивает, чтобы попытаться дозвониться Сашке. Я просто брожу по двору. Небо начинает светлеть, от недавно лютовавших "Градов" над онемевшим городом поднимается сильный ветер и кто-то замечает, как в стороне шахт поднимается столб дыма. Моё сердце начинает биться, как кузнечный молот. Ира убирает телефон и обхватывает себя руками.

—  Связи нет? —  спрашиваю.

—  Связь есть. Трубку не берёт.

—  Работает, наверное, —  слежу, чтобы голос не выдавал моей внезапно вспыхнувшей паники.

Ирина кивает и снова хватается за телефон. Спустя несколько минут обстрел возобновляется, и мы спешим в подвал. Трубку Сашка так и не взял.

Внутри прохладное сонное царство. Немногие бодрствующие молчат —  такой сильный и продолжительный обстрел мы переживаем впервые. Отец, сидя на лавке, дремлет и мама, вроде бы, тоже. Тем лучше, иначе мое всевозрастающее беспокойство непременно передалось бы им.

В конце концов, невзирая на все треволнения, сон смаривает и меня. Я клюю носом прямо на низкой самодельной лавке, мечтая только о том, как бы растянуться во весь рост на кровати, послав войну к чёрту. О брате стараюсь не думать —  сейчас мы совершенно бессильны что-либо предпринять. Но я знаю, как только затихнет и эта волна обстрела, Ирина снова ринется звонить.

Еще через полчаса удаётся, наконец, дозвониться. Смена почти закончилась. Да, снаряды рвались в непосредственной близости от шахты, но у них все живы. Страх понемногу отпускает, и под самое утро меня отправляют в один из отсеков подвала на импровизированный лежак хоть немного вздремнуть. Я не сопротивляюсь.

—  Ба, у вас же столько раненых было. Прямо, считай, настоящие герои. Нравился кто-нибудь?

—  Ой! —  бабушка смеётся, заливая в старый фаянсовый чайник крутой кипяток. —  Я была очень стеснительной. Девчонки, бывало, бегают, зубами блестят, прихорашиваются, если кто в вагон заглядывает. А я не могу. Сяду себе в уголочке тихонько или говорю, мол, пойду бельё гладить. И сбегаю.

—  Ну, я не поверю, что вообще никто не нравился, —  сердце восторженной школьницы требует романтики, да настоящей, а не той, которую выдумывают