Герои Русской весны. Личные встречи - Александр Валерьевич Сладков

– То есть мне надо бы за тобой смотреть, чтоб понимать, будет пролонгация этой ситуации или нет, то есть Захар уехал – затянется вся эта история. Так?

– Тут еще есть важный момент, я его специально на галочку поставил, что, если что-то начнется, я могу неожиданно вернуться. Присматривать надо.

– Дети, ты с нежностью говорил о детях, а я вот видел вчера этого Сашу, бойца твоего, в татуировках который, Александра Викторовича в панаме, и мне его тоже жалко, мне его тоже жалко, они же верят тебе, они идут за тобой, фактически они твои дети сейчас.

– Да, это я жене написал и говорю, вот мало было четырех, да не обидятся на меня мои бойцы прекрасные, которые сами все, конечно, фору мне дадут, но я жене написал, мало мне было четырех, я еще себе двести завел, потому что так или иначе при всем том, что они мне фору дадут, но какими-то вопросами я старше.

– Я не об этом. Я о смерти. А если прилетит осколок и ударит в этого Александра Викторовича? А если он убьет вот этого в перчатках, который сидит вон там?

– Они все взрослые люди, многие из них старше меня по возрасту, многие воюют уже по три года. В этом смысле это их зона ответственности. Я отвечаю за то, чтобы они были сыты, обуты и имели боекомплект для продолжения боевых действий.

– А как же тогда, в чем миссия-то? Просто надеть обувь?

– Нет, миссий гораздо больше. Я просто говорю про ближайшие, ближние стратегические задачи. Миссий гораздо больше. Лично? Лично? А, личные миссии. Я в таких категориях стараюсь о себе не думать. У меня вот есть миссия, вот я родился, у меня вот такая семья.

– Захар, а какая задача?

– Я проснулся сегодня, у меня есть ряд задач на сегодняшний день. Плюс-минус я понимаю, что мне нужно в течение 3–7 дней сделать. Вот я такими живу стратегиями, а не как миссия.

– Добровольцы. Я видел, когда они переходили границу в апреле 14-го года. Они не улыбались. Обычно как в Чечне, проезжает БТР с мужиками, ты их поприветствовал, они все в ответ улыбнулись. Любые бойцы, даже в самой печальной ситуации, всегда улыбались. Эти не улыбались. Они умерли дома, мне показалось. Умерли дома, а сюда приехали уже воевать. То есть они приняли решение, трагическое для себя, в Тюмени, в Кемерове, в Владивостоке, в Калининграде.

– Но ты говоришь только о российских добровольцах.

– Российские добровольцы. Ну, у каждого тогда был свой спектр мотивов. Каким ты его видишь, этот спектр? Поменялся ли он сейчас или нет?

– Да нет, он не поменялся. Он примерно тот же самый, но просто ввиду того, что у нас здесь профессиональная армия, люди уже не могут позволить себе взять отпуск и приехать сюда на две недели, на месяц или на полтора, приезжают, но возможности уже вписаться в какое-то подразделение меньше. Я к себе в батальон уже не возьму такого человека. Мне пишут: я на месяц приеду. Мне не надо на месяц. Мне надо, чтобы человек приехал и работал. Потому что у нас тут не карусель, не американские горки.

– Приедет богатый человек и скажет, я у тебя две недели повоюю, но у тебя будут у всех новые берцы.

– Возьмем, пока того возьмем. Ну вот ради этих целей возьмем. Но пока такие не обращались, и поэтому мы вообще никого не берем. У нас как был создан батальон в октябре прошлого года, так он плюс-минус работает в том же составе. И никакие богатые люди из России не просят приехать повоевать. Говорят, что в Чечне были такие. Нет, не россияне, нет, те, с той стороны, ваххабиты бородатые, богатые, которые заезжали на две недели, на месяц, чтоб повоевать против нас. Россияне богатые предпочитают там в пейнтбол играть, охотиться на кого-то в Африке, в акул из подводных ружей стрелять из клетки, то есть все это смешно. Я приезжаю к людям в Россию, они начинают мне рассказывать про свои подвиги, когда у меня вот бойцы здесь живут, и они вот утром завтракают со своей женой, днем занимаются на полигоне, а вечером они идут воевать. И это форма их жизни. Они не рассказывают всю жизнь, как они в армии служили или еще где-то, как байки своего путешествия в Таиланд. У них образ жизни, превышающий по фактуре опасности всю квинтэссенцию этих рассказов наших мажоров, да и не мажоров. Я в Россию как-то приезжал, мне говорят, Захар, поехали, постреляем. Я даже не знаю, как реагировать. Что я должен сказать этим людям? Сейчас пойду шариками стрелять с вами?

– А люди, которые бежали от долгов, бежали от своих проблем, бежали от собственной семьи, бежали в молодость свою, из старости в боевую молодость, бежали, вскрывая новые возможности для себя, вот эти люди остались или нет? Они трансформировались в военных профессионалов или отсеялись?

– Это очень верное наблюдение, давай кинем кость нашим оппонентам с вражеской стороны, конечно же, серьезная часть ополченцев 2014–2015 годов, с которыми я общался, это люди, у которых некоторые семейные проблемы. Или, точнее, конфликт с любимой женщиной, а это серьезный процесс. Не знаю, там, трое из десяти, двое из десяти или пятеро из десяти, но это очень частая история. Обидела женщина, а он в ответ – пойду снайпером. А она – назло тебе пойду в магазин, истрачу твою месячную зарплату или найду себе другого. Есть определенный тип мужчин в России, который не перевелся. Мужчина в России говорит: а я назло тебе пойду и умру, меня убьют, и ты тогда поплачешь. В каком-то смысле такое детское и в чем-то святое такое мироощущение. Что я не пойду себе искать другую бабу, я не пойду по проституткам, я пойду и умру. И ты поймешь, что на самом деле я был прав. И я к таким людям отношусь… Ну, тоже, но с уважением. Потому что это вот так вот показать свою правоту. И это серьезный способ. Сейчас скажут, а, они просто не могут разобраться со своими проблемами, у них там комплексы. Ребята, у всех комплексы, и все не могут разобраться со своими проблемами. Просто вы от своих комплексов убегаете каким-то своим образом, а люди уходили таким. Но сейчас таких, конечно же, абсолютно математическое, миллимизерное какое-то показание. Их нет. Почему их нет? Потому что