Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

При увещевании священнику категорически запрещалось узнавать, в чем же суть самого дела, из‑за которого упорствует в непризнании своей вины его духовный сын. Во время расследования дела Иоганны Петровой и Елизаветы Вестенгарт было указано «допустить их веры пасторов, которые их також и девицу Лизбет увещавали накрепко, чтоб объявили истину, не скрывая ничего, только чтоб пасторам слов тех не говорили»[774]. Пастору Нациусу было предписано уговорить женщин сказать правду, но особо указано, «чтобы при увещании он о тех делах, о чем Вестенгард (изветчица. — Е. А.) доносит, их не выспрашивал»[775].

Все сказанное во время увещания и исповеди священник должен был сообщать следователям. Когда арестованный в 1740 году по делу Бирона А. П. Бестужев-Рюмин и его жена попросили прислать к ним священников (православного — мужу и пастора — жене), то охране предписали святым отцам «накрепко подтверждать, что ежели при том он, Бестужев или же она, жена его, о каких до государства каким-либо образом касающихся делах, что говорили, то б они то по должности тотчас объявили, как то по указам всегда надлежит»[776]. Екатерина II была огорчена, когда узнала, что умершая 4 декабря 1774 года самозванка Тараканова в исповеди священнику «ни в чем не созналась, хотя впрочем искренно раскаивалась в том, что с самой молодости жила в нечистоте тела»[777]. Так она унесла с собой в могилу тайну своего самозванства, не открыв ее даже на пороге смерти. Возможно, если бы она сразу после исповеди не умерла, то ее бы допрашивали и дальше — уже используя в допросах те факты, о которых она говорила на исповеди.

Увещевания старообрядцев в политическом сыске были очень частым явлением. Власти хотели морально сломить старообрядцев, убедить в бесполезности их сопротивления великой силе государства и официальной церкви. Церковь и сыск считали своей победой не просто сожжение раскольника, но его раскаяние в заблуждении и самое главное — обращение к официальной вере. Подчас против воли следователей такие увещевания превращались в жаркую дискуссию о вере[778].

Под термином «увещевание» (или «увещание») нужно понимать не только беседы со священником, но также уговоры, грубую брань и разнообразные угрозы следователей. Они обещали упрямому преступнику отправить в пыточную палату, привести туда родных подследственного, грозили кнутом и смертным приговором и т. д. Увещания делались ими как в начале «роспроса», так и в ходе него, и особенно часто — в конце, когда все непыточные способы добиться признания или показаний оказывались уже исчерпанными. Это хорошо прослеживается по делу А. П. Волынского[779].

Типична запись об увещевании во время «роспроса» князя И. А. Долгорукого — бывшего фаворита Петра II: «Сентября во 2‑й день 1738 года… князь Иван Долгорукий о чем надлежало распрашиван под страхом жестокаго истязания и смертной казни с немалым увещеванием… И сентября в 4‑й день князь Иван Долгорукий для прикладывания к первому роспросу руки, по увещеванию, винился и вышеписанной распрос ему, Долгорукому, читан, а по прочтении белаго распросу, не прикладывая руки, по увещеванию, винился и говорил: „Ныне-де он, Долгорукой, признавая по чистой совести пред е. и. в. вину свою, объявляет истинною правдою о том, как-де он…“», — и далее идут дополнительные признания, которых следователи не добились при первом допросе Долгорукого[780]. Из протокола допроса в 1761 году прусского шпиона ксендза Якова Гантковского видно, что увещевание сопровождалось угрозами пытки: «Был роспрашиван сперва з довольным о показании самой и неоспоримой истины увещанием, а напослед и устрашением жесточайшим, яко обличенному злодею, истезанием»[781]. Но, точности ради, отмечу, что увещевали не только во время «роспроса», но и пытки: «Привожен в застенок и паки спрашиван с увещанием… и того же времени подъят на виску и паки спрашиван с увещанием»[782].

Не брезговали в политическом сыске и шантажом, особенно если речь шла о родственниках упорствующего преступника. В 1741 году в указе Э. И. Бирону сказано: «А ежели хотя малое что утаите и в том обличены будете, тогда как с вами, так и с вашею фамилиею поступлено будет без всякого милосердия»[783]. В ноябре 1748 года недовольная ответами Лестока на первом допросе императрица Елизавета подписала указ, который следователи должны были прочитать обвиняемому. Она сообщала, что «принуждена все забыть твои услуги, видя тебя столь бессовестного, так как злодея спрашивать и в город посадить с женою и разыскивать вас всех повелела». Елизавета недвусмысленно предупреждала, что розыск коснется и жены Лестока, которую он безумно любил и о которой сильно беспокоился. Позже следователи допустили к Лестоку жену, но только для того, «чтобы она тово своего мужа увещала, дабы он о чем был в Тайной канцелярии спрашиван, показал сущую правду»[784].

Выше уже сказано о старообрядце Иване Павлове, который в 1737 году добровольно пошел на муки в Тайную канцелярию. До Преображенского приказа его провожала жена Ульяна. По дороге Иван уговаривал ее пойти с ним до конца, «а им-де от Бога мзда будет», но когда жена отказалась, то ругал ее и «что с ним не пошла плакал». На допросе же Иван утверждал, что жена его давно умерла. Когда сыск отыскал женщину и заставил ее признаться в том, что муж звал ее с собой в Преображенское, Иван стал выгораживать Ульяну. Он сказал, что не звал ее и что она — пьяница, «старую веру хотя содержала, да некрепко, потому, что пивала хмельное, чего ради делами своими она умерла», но следом признался в главном: «Более-де думал он, Павлов, ежели о жене своей он покажет, что она жива, то-де возмут ее за караул и также-де, как и он, Павлов, будет неповинно страдать». Увещевавший старообрядца священник ставил ему в пример Ульяну, быстро раскаявшуюся в своих заблуждениях. На это старообрядец отвечал: «Вольно-де вам, волкам, жену мою прельщать, и жена моя как хочет, так и делает, а я стою и впредь стоять буду в том, как в тетради [написано]…» Поскольку увещания не дали результата, то кабинет-министры Остерман, Черкасский и Волынский приказали тайно казнить Павлова в застенке, а тело бросить в реку, что и сделали 20 февраля 1739 года[785].

Люди, видя, как допрашивают их близких, находились в сложнейшем положении. По многим сыскным делам видно стремление допрашиваемых выгородить, «очистить от подозрений» своих детей, жен, родственников, просто — более юных и слабых, тех, «кого жалче». Во время дела 1704 года товарищи по тюрьме изветчика крестьянина Клима Ефтифеева рассказали следователям: как только он увидел, что в приказ привезли его жену и молоденькую сноху, то сказал, что готов отказаться от извета: «Теперь-де мне пришло, что приносить повинную. Пропаду-де я один, а жену и сына не погублю напрасно»[786].

Егор Столетов на очных ставках с сестрой и зятем в 1735 году отказался от своих, ранее на них возведенных обвинений. Поступил он так явно под влиянием родственных чувств и во вред себе. Но при этом он изо всех сил стремился «утопить» своего друга князя Михаила Белосельского, вспоминая фразы их дружеских, «один на один» разговоров[787]. Обвиненная в 1743 году в заговоре с австрийским посланником де Ботта Н. Ф. Лопухина на очной ставке с собственным мужем С. В. Лопухиным выгораживала его, ссылаясь на тот бесспорный факт, что обо всех делах с посланником она разговаривала по-немецки, а с этим языком ее муж незнаком.

Не всегда жалость и любовь могли устоять перед физическими муками. Люди на допросах и в пытках признавались, что не донесли или «не показали» на родственников и друзей, «жалея их…»[788]. В 1732 году посадский человек Никита Артемьев со второй пытки «винился в сказывании „непристойных слов“». Он показал на… вдову Татьяну, в чем и оная вдова винилась, почему означилось явно, что намерен был он, Артемьев, о том скрыть, понеже сам показал, что на оную вдову