Убить Гитлера: История покушений - Дэнни Орбах

Штауффенберг передал Клейсту британскую пластичную взрывчатку и официально назначил его вместо Бусше демонстрировать зимнюю униформу. И снова вмешалась судьба: Гитлер в последний момент отменил демонстрацию, и Клейсту пришлось вернуться в свою часть. Перед этим он сообщил Штауффенбергу, что готов принять участие в государственном перевороте. Клейст стал третьим – после Герсдорфа и Бусше – добровольцем-смертником, не сумевшим реализовать задуманное. Казалось, ничего не выходит.

Заговорщики не прекратили строить планы. На этот раз настала очередь Трескова, а в потенциальные убийцы выбрали капитана Эберхарда фон Брайтенбуха. Брайтенбух служил адъютантом фельдмаршала Эрнста Буша, преемника Клюге в группе армий «Центр». Позже он вспоминал: «Тресков привел меня в мой кабинет и спросил, осознаю ли я свою ответственность… У меня есть возможность в одиночку закончить эту войну со всеми ее ужасами… Он говорил как священник, с такой силой убеждения, которая не позволяла возразить или сказать “но…”»[563].

Подобно Бусше и Клейсту, Брайтенбух был согласен пожертвовать собственной жизнью, но он не хотел применять взрывчатку. Вместо этого он предложил Трескову использовать его умение хорошо стрелять: он уложит Гитлера точным выстрелом из пистолета. План казался разумным, поскольку офицерам разрешалось носить оружие в присутствии фюрера. Тресков предупредил, что из-за бронежилета стрелять нужно в голову или шею. Теперь заговорщикам оставалось только найти подходящую причину, чтобы Брайтенбух оказался на совещании в штабе Гитлера[564].

Момент настал в марте 1944 г. Брайтенбух должен был сопровождать своего командира, фельдмаршала Буша, на встрече с фюрером; в его обязанности входило носить карты и документы и ассистировать Бушу на военном совещании. Вдвоем они вошли в особняк Гитлера в Берхтесгадене в Баварских Альпах; в кармане брюк Брайтенбуха лежал браунинг. Однако на входе в кабинет суровый охранник СС остановил младшего офицера. «Нет, – сказал он. – Сегодня адъютанты не допускаются». Несколько часов Брайтенбух ждал в приемной, опасаясь, что план покушения раскрыли. Ему все время казалось, что эсэсовцы вот-вот арестуют его, но ничего не произошло. Брайтенбух поклялся себе, что больше не возьмется за такое выматывающее нервы дело. Так провалился еще один заговор[565].

Закончилась весна 1944 г.; военное положение Германии с каждым днем ухудшалось. 6 июня союзники вторглись в Нормандию после крупнейшего в истории морского десанта и прорвали оборону Крепости Европа[566]. Многие офицеры осознали, что война проиграна. Еще сильнее огорчали новости с Восточного фронта. Летом 1943 г. советские войска продвинулись на запад к Польше, угрожая восточным границам рейха. К июлю оказалось, что последнее немецкое наступление под Курском не достигло цели. Заговорщики, подгоняемые стремительным развитием событий, ускорили приготовления. Однако вторжение в Нормандию заставило некоторых участников пересмотреть планы. Может быть, лучше позволить войне идти своим чередом, чтобы ответственность за окончательное поражение нес исключительно Гитлер? Какой смысл в государственном перевороте, если западные союзники потребуют от рейха безоговорочной капитуляции на всех фронтах?[567] Штауффенберг, не имевший готового ответа на эти вопросы, обратился за советом к Трескову. Руководитель восточной группировки ответил мгновенно и не оставил никаких сомнений относительно необходимого курса действий: «Убийство Гитлера нужно осуществить coûte que coûte[568]. Нужно попытаться совершить государственный переворот, даже если он не удастся. Дело не в практической цели, а в том, чтобы доказать всему миру и истории, что участники немецкого Сопротивления поставили на карту все, включая свои жизни. Кроме этого, ничто не имеет значения»[569].

Итак, жребий был брошен. Штауффенберг, Тресков и их друзья согласились, что «практическая цель» «не имеет значения». Германия, вероятно, проиграет войну и капитулирует, даже будет оккупирована, хотя заговорщики все еще надеялись сдержать большевиков. Они также надеялись, что переворот спасет жизни миллионов людей: солдат на фронтах, жителей немецких городов, подвергавшихся бомбардировкам, и узников лагерей – как иудеев, так и христиан. Сам Штауффенберг говорил жене, что переворот все равно должен случиться, хотя оккупацию Германии уже нельзя предотвратить. «Дело здесь не в судьбе того или иного человека, – заявлял генерал Бек, – и даже не в последствиях для всей нации. Дело в том невыносимом обстоятельстве, что на протяжении многих лет преступления творились от имени немецкого народа, и мы должны положить этому конец, используя все средства, имеющиеся в нашем распоряжении». Сходные мысли высказывал Гёрделер в черновике письма неустановленному генералу: немецкое Сопротивление должно уничтожить режим не только в ответ на военные поражения, но главным образом потому, что «перед этой войной и во время нее официальными приказами было санкционировано убийство более миллиона военнопленных и гражданских лиц из разных стран – мужчин, женщин и детей»[570].

Психологическое напряжение, которого требовало планирование, наложило свой отпечаток на предводителей заговора. «Немногие оставшиеся в живых, – писал Харденберг, – никогда не забудут недели ожидания, до предела измотавшие наши нервы». Это касалось и самого Штауффенберга. Летом 1943 г., когда он взялся руководить подпольем, его описывали как молодого энергичного офицера, который «излучал внутренний свет». Спустя год он превратился в уставшего, раздражительного и озлобленного человека. Он не оценивал шансы на успех, но соглашался с Тресковом, что переворот должен состояться. «Самое ужасное, – сказал его брат Бертольд фон Штауффенберг 14 июля, – это осознание того, что мы можем не добиться успеха, и тем не менее мы должны это сделать ради нашей страны и наших детей»[571].

После провала предыдущих попыток Штауффенберг решил убить Гитлера лично. В 1942 г. он задавался вопросом, существует ли офицер, готовый на такой поступок. Теперь, похоже, таким человеком был он сам[572]. Другие участники заговора настаивали на том, что он слишком ценен для переворота, но вынуждены были признать, что альтернативы нет. Был еще всего один член подполья, имевший доступ к фюреру, – генерал-майор Штиф, – но он не нашел в себе мужества для выполнения такого задания[573]. 1 июля 1944 г. командующий армией резерва генерал Фромм назначил Штауффенберга начальником своего штаба, присвоив ему звание полковника. Новые обязанности полковника Штауффенберга предполагали участие в регулярных совещаниях с фюрером.

К июлю 1944 г. и без того шаткое положение Сопротивления стало совсем угрожающим. Лидеры гражданского крыла чувствовали, что за ними следят, и многие опасались, что в движение проникли информаторы. Кроме того, многие гражданские лица игнорировали строгие правила секретности и минимизации информации, которые соблюдались в военном крыле. Герман Кайзер использовал в дневнике неуклюжие кодовые наименования, которые мог бы расшифровать даже пятилетний ребенок. Например, граф Хелльдорф, фамилию которого можно перевести как «светлая деревня», фигурировал под кодовым именем Дункельштадт