Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин

шум из-за двигавшихся в проходе людей, укладывания вещей на багажные полки, я только услышала, что он говорил про дождь в Иркутске, а она, видимо, ничего не говорила, а только горестно кивала головой, потому что все было неважно, кроме этого одного-единственного родного человека, звонившего из самолета, летящего в Москву.

«Дождь в дорогу — это к счастью», — спасительно думала я, искренне желая этого этой паре счастья. Жена не одобряла своего мужа, он ей самой нужен был, мужественный, смелый, заботливый. А он в очередной раз летел навстречу опасности, риску, сырым земляным окопам, на передовую.

Мы познакомились. Талгар был родом из Архангельска, но судьба занесла его в Усолье-Сибирь, откуда родом была его жена Елена, где родились их две дочери, которым он дал имена, и Лена согласилась. Старшая дочь у них Айгуль, десятиклассница, — так звали казахскую бабушку Талгара по линии матери. Вторя дочь, пятиклассница, получила татарское имя Мерьем в честь его бабушки по отцовской линии, крымской татарки. Семья жила очень дружно в Усолье, Талгар работал монтажником на стройке, а в свободное время любил рыбачить.

Когда ему пришла повестка из военкомата, а она пришла сразу, как началась первая мобилизация, у Талгара не было сомнений: он, прошедший чеченскую кампанию, должен быть «там». Он подчеркнул, что стал участником СВО не из-за денег, ему хватало своих заработков, а по-мужски, из чувства долга.

— А сейчас вы где, на каком направлении фронта? — спрашиваю я Талгара, искренне сочувствуя ему и испытывая естественное чувство симпатии к человеку, который почти ровесник моей старшей дочери.

— Стоим около деревни Червона Горка в Днепропетровской области.

— Тяжело?

— Лично меня больше всего напрягает отсутствие бань в украинских деревнях…

— Как это так? Не может быть… — удивляюсь я.

— Я сам этому поражаюсь… Уже не одну деревню здесь, на Украине, прошли и не увидели бань. Спрашиваю, как они моются, отвечают: «А из тазика». В деревнях, естественно, нет душевых кабин. Но мы с другом нашли одну женщину в Красной Горке, у которой есть душевая кабина и стиральная машина. Зоя Николаевна за двести рублей разрешает принять душ и вещи постирать в машине.

— Когда приходит гуманитарная помощь, например, макароны, мы ей отдаем, она довольна.

— А как устроен ваш блиндаж? Я в интернете видела, тяжело очень осмысливать это…

— В земле выкопали, сверху брезент, ветки и сучья, бревен нет. Много раз обращались к руководству, обещали, но до сих пор нет.

— А как вы питаетесь?

— Банку тушенки на день, с утра половину и вечером половину.

— Тушенка холодная? Нет возможности подогреть?

— Да.

— Так вы же голодные… что такое для мужчины съесть одну банку тушенки за день?

— Привыкли. Едим немного, потому что проблема — куда сходить в туалет, это важнее — твоя жизнь, чем недоедание. Ведь тебя именно «за этим делом» может накрыть снарядом.

— И чаю горячего невозможно попить? — обливается кровью мое материнское сердце.

— Можно по-быстрому нагреть кружку воды, используя небольшой газовый баллон.

Мы ненадолго замолчали, и я печально в изумлении покачиваю головой от открывшихся подробностей, а Талгар, видимо, представил свой окоп.

— Командир у вас толковый?

— Да, он мобилизован был тоже, как и я, с начала мобилизации, военного образования нет, высшего образования нет, но получил звание лейтенанта. Хороший командир.

— А замполит у вас есть?

— Да, молодой, двадцать три года.

— Что он вам объясняет?

— А что он может нам объяснить? Опыта никакого. Это мы можем ему объяснить многие вещи в жизни.

— Какие задачи перед вами ставят?

— Выжить…

— А оружие у вас есть, хватает?

— У меня есть автомат.

— А патроны к нему?

— Есть. А вот артиллерия нас не прикрывает, когда на «передок» ходим. Я спрашиваю, почему артиллерия молчит? А они отвечают, что стрелять нечем.

— Давали отпуск вам хоть раз за два года?

— Два раза после ранений. Когда подписывал контракт, говорили, что на полгода, но не отпускают.

— А ранения серьезные?

— Один раз в ногу ниже колена, в другой — палец большой на ноге оторвало. Хирург говорит: «Отрезать всегда сможем, попробуем пришить», и пришил. Конечно, побаливает при нагрузке.

Талгар пошевелил ногой, и лицо налилось бледностью от воспоминаний о пережитой боли. Я сочувственно молчала и лихорадочно думала, как переключить его внимание.

— Что было самым жутким для вас, Талгар, за эти два года? Ранения?

Лицо воина исказилось душевной болью, и он ответил:

— Нет, не это… Однажды нас с моим товарищем отправили за трупом, погибшим контрактником из нашего подразделения. Это был поэт, мы его все любили. Мы пришли в покинутое людьми село — место недавнего боя. Жители деревни, убегая, бросили не только свои дома, но и домашний скот. Нам открылась страшная картина: нашего убитого товарища грызли голодные свиньи. И не только его. Поодаль лежал труп украинского солдата, и с ним свиньи делали то же. «Свиньи глобализма», — подумал я тогда и направил на них автоматную очередь.

Мы оба замолчали и долго не могли говорить, испытывая ужас и мысленно проклиная войну.

— Господи, спаси и сохрани! Скоро это закончится? — тихо спрашиваю я Талгара, с которым мы проговорили шесть часов полета.

— Хотелось бы скорее. Надоело. Когда окончится все, я напишу книгу «Война за свой счет».

Всеволод с позывным «Филин»

Лидия Давиденко

Придя на собрание калининградского отделения Союза добровольцев Донбасса, Всеволод Петрович Птицын с позывным «Филин» незаметно наблюдал за мужчинами, которые хотят стать участниками СВО, и это была уже 16-я группа, готовящаяся «за ленточку». Они не «прошли» военкомат по возрасту или по здоровью, но есть желание стать добровольцами. Люди вели себя неестественно, им было непривычно и неуютно на большом собрании. Лица напряженные, глаза тревожные. Набирали всех желающих, независимо от судимости, болезни СПИДом, от алкоголизма, от наркомании, возраста и места работы.

Всеволод вспоминал себя, свое волнение два года назад… А сегодня он намеревался выступить и не считал нужным скрывать перед новыми добровольцами тяжелейшие условия бытовой жизни на фронте. Он вышел к трибуне, опираясь на трость, чтобы высказать свою правду, чтобы новички хорошенько подумали прежде, чем отправляться добровольцами.

На вид Всеволоду Петровичу было лет пятьдесят, высокий, плечистый, настоящий русский богатырь, одетый в черные джинсы и серый теплый свитер. Он свободно осмотрел зал, состоящий из двух половин участников собрания: на одной стороне зала сидели те, кто хотел стать добровольцем, на другой — те, кто уже был «там». Многие проявили себя героями, да по сути дела, каждый, кто побывал на фронте, уже герой. Кто-то награжден медалями, а кто-то может