Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

Возвращаясь в штаб, Привалов спросил Трубникова:

— Интересно, во время наступления Старцев тоже был таким же нетерпеливым, как сегодня? Честное слово, он становится невозможным. Как, по-твоему?

Тот ответил не сразу.

— Да, ужиться с ним трудно, но воевать можно. Правда, иногда он слишком горячится, да разве может быть командир без огонька? Плохо, конечно, что он не умеет себя сдерживать, но это всё-таки лучше, чем быть слепым исполнителем.

— По-твоему, это и есть настоящая инициатива?

— А что же это, по-твоему? — сухо спросил Трубников.

— Что угодно, Саша, — недисциплинированность, хулиганство, но разумной инициативой поведение Старцева я бы не назвал, — спокойно ответил Привалов. — Да и что может дать инициатива одного человека? Ведь комбат никому другому не даёт её проявлять.

— Как можно дать инициативу человеку, если он трус? — запальчиво заговорил Трубников. — А смелого разве удержишь? В бою Старцев не сидит у телефона, как некоторые, а воюет, понимаешь? Если нужно, он сам идёт в роту и добивается победы любой ценой. По-твоему, это тоже хулиганство?

— Нет, это просто иногда неразумно — пойти в роту, а батальон предоставить самому себе. Я уже не раз говорил Старцеву об этом, да и тебе тоже. — Заметив, что Трубников с сомнением поджал губы, Привалов переменил тон. — Ну, хорошо, Старцев идёт в роту и добивается победы, но для кого? Для одной роты или для всего батальона? Чаще получалось так, что для одной роты. А ты видел, что остальные в это время делают? Я видел. Стоят и ждут, пока не придёт комбат и не скомандует: вперёд. Куда это годится?

— А кто им мешает действовать самостоятельно?

— Вот, вот, об этом я и хочу сказать. Ведь командиры роту нас неглупые, опытные люди, ко беда в том, что руки у них связаны. Не приучили мы их действовать самостоятельно. И виноват в этом не только Старцев, а и мы с тобой. Но Старцев особенно, потому что за батальон в конечном счёте отвечает он. Только ответственность эту Старцев понимает по-своему, вот что плохо. Для него, видишь ли, дороже личный подвиг, чем общий успех, а разве это правильно?

Трубников поморщился.

— Я, конечно, не собираюсь защищать Старцева, но отрицать в нём это постоянное стремление к успеху…

— К личному успеху, ты хочешь сказать? — поправил Привалов.

— Хотя бы… В бою он отдаёт всего себя, на пути к цели для него не существует никаких преград, никаких отвлекающих мелочей. Вот это мне и нравится в нём. А то, что он честолюбив, это, я думаю, второстепенное и скоро пройдёт.

— Пока пройдёт, Старцев наделает немало ошибок, — сдерживая раздражение, сказал Привалов. — Он уже и так не раз ошибался, а на фронте это дорого обходится. Инициатива, Саша, та ценна, которая соответствует замыслу старшего начальника, а не направлена вопреки ему. Ты и Старцев это часто забываете. Как же, к примеру, он намеревается вырвать из-под носа Соболева высоту 103, не имея на то приказа? Я конечно, не думаю, что он решится снять батальон без разрешения комбрига, но разговоры, разговоры… Они не приведут к добру. Не теперь, так позже. Знаешь, я никак не пойму: неужели прежние неудача ничему не научили его?

Трубников рассмеялся.

— Скажи, Николай, кто из нас не мечтает стать Героем Советского Союза? — спросил он вместо ответа.

— Плохие были бы из нас командиры, если бы мы не мечтали об этом, — улыбнулся Привалов. — Но разве командующего армией награждают за то, что он лично ходит в атаку? Конечно, не за это. Его награждают за умелое руководство войсками, за успех всей армии, не правда ли?

— Неудачное сравнение, Привалов. То армия, а это батальон. Здесь сплошь и рядом создаётся такая обстановка, когда только личный пример командира может спасти положение. Поэтому мы всегда должны быть готовы пожертвовать своей жизнью.

— Во имя общего успеха — да, согласен. Когда другого выхода нет, то есть в особых, исключительных случаях. Ведь командир отвечает не только за себя, но и за своё подразделение. Может быть, я ошибаюсь, но скажу, что командиру пожертвовать жизнью легче, чем до конца нести ответственность за исход боя. Выстоять и победить — вот что от нас требуется. А то ведь, знаешь иногда смерть, хотя бы и геройская смерть, — это в некотором роде отказ от борьбы, линия наименьшего сопротивления…

— Ну, я этого не думал и не думаю, — твёрдо проговорил Трубников, сдвинув тонкие чёрные брови и поджав губы. — На войне всякое бывает. «Смертью смерть поправ» — не про нас ли сказано? Николай Островский писал, что самое ценное у человека — жизнь. Я бы добавил — и добрая слава.

— Островский это и имел в виду, когда писал дальше о позоре за бесцельно прожитые годы. Но слава тоже бывает разная. Мне кажется, личную славу добыть не так-то уж трудно, а вот завоевать славу роте, батальону — это потруднее будет. Но зато и чести больше. Что?

— Ничего. — Трубников осторожно пробовал ногой земляные ступеньки, опускаясь в овраг. — Крутизна какая! Аж дух захватывает!

— Да, место вы надёжное выбрали. Никакой снаряд сюда не залетит… Кстати, Саша, вестей о твоих родных по-прежнему нет?

— Нет… Вот когда Минск заберём, тогда всё узнаю. Только бы мать жива осталась.

Привалов не видел лица Трубникова, но почувствовал, как голос его дрогнул.

* * *

Перед обедом Привалова вызвал комбат. Без лишних предисловий Старцев напомнил, что начальник здесь — он, и что все свои действия и поступки заместитель должен согласовывать с ним. Привалов, выдержав его жёсткий прямой взгляд, сказал, что действия, касающиеся батальона, он, конечно, согласовывать обязан и будет, а за поступки, поскольку они всегда определялись у него партийным сознанием, он отвечать никогда и ни перед кем не боялся.

На этом беседа и закончилась. На прощанье Старцев подал Привалову руку и даже чуть улыбнулся, как бы давая понять, что ссориться им не из-за чего. Привалов в душе усомнился в этом, однако протянутую комбатом руку пожал крепко.

Ночью он обходил посты. Светила луна, в небе спокойно и бесстрастно мерцали звёзды, на земле опять установилась тишина. Но сейчас она почему-то казалась Привалову зловещей.

Внезапно он вспомнил о письме Зои и сморщился, как от зубной боли. «Теперь мне лучше не вспоминать о прошлом», — подумал Привалов, однако воспоминания тотчас властно охватили его…

*

Впервые Привалов поцеловал Ольгу весной, во время загородной прогулки, на узкой тропинке, круто спускавшейся к реке. Но сближение их началось гораздо раньше, ещё зимой, а точнее — с того самого новогоднего вечера, когда он проводил