Пир победителей - Николай Борисович Макаров

окончилась революцией, – медленно произнёс оценщик, и у Павла Ивановича похолодело в животе. – Но отечественной называлась и война тысяча восемьсот двенадцатого года, – продолжил Сталин так же медленно. – А она закончилась изгнанием Наполеона и в итоге взятием Парижа. То же самое будет и с Гитлером. Мы изгоним его орду из пределов Отечества нашего и возьмём Берлин. А поскольку французы снова воюют против нас, то и до Парижа дойдём. Правильно, товарищи?

– В этом нет сомнения! – уверенно ответил Андрей Васильевич.

– До Ла-Манша дойдём! – сказал Павел Иванович.

– Что ж, – подытожил Иосиф Виссарионович, – мне понравилась идея переименовать орден. Пусть он так и будет называться: орден Отечественной войны. За образец берём этот. – И он ткнул мундштуком трубки, которую так и не закурил, в вариант со звездой, лучами и серпом-молотом. – Только надпись вокруг серпа и молота не «За воинскую доблесть», а «Отечественная война». Пусть подготовят окончательный эскиз, и я его подпишу.

– Слушаюсь, товарищ Верховный главнокомандующий, – радостно воскликнул Драчёв. – «Гвардию» будете смотреть? Художник Дмитриев подготовил четыре эскиза. – И он разложил перед Сталиным рисунки. Внимательно рассмотрев их, Иосиф Виссарионович ткнул трубкой:

– Этот. Вот только изображение Ленина… Не заменить ли?

– Согласен с вами, – кивнул Драчёв. – Знак нагрудный, рельефное изображение будет стираться и превращаться в нечто непонятное.

– А если вместо Ленина просто слово «Гвардия»?

– Если его залить эмалью, будет сохраняться практически без изменений.

– Так и сделайте. И не бойтесь, Владимир Ильич не обидится, уж я-то его знаю. – Сталин поднялся из его кресла, медленно пошёл к выходу. Остановился: – Спасибо, Повелеваныч, за полезную информацию. Теперь я уверен, что пост главного интенданта Красной армии занимает самый нужный на этом месте генерал. Скажите, есть ли у вас какие-либо личные просьбы?

Драчёв знал: просить что-либо у Сталина лично для себя означало навлечь гнев вождя. Да и о чём просить, если и так всё есть?

И вдруг он выпалил то, что первым напросилось:

– Товарищ Сталин, я недавно был на излечении в Архангельском и познакомился там с нашим выдающимся авиаконструктором Туполевым. У меня к вам о нём просьба. Андрей Николаевич и его соратники – настоящие патриоты нашей страны, истинно болеют всем сердцем на дело коммунизма. Во времена Ежова они незаслуженно пострадали. Я хочу попросить: пусть такое больше не повторится. Простите…

Сталин вмиг помрачнел, стрельнул в главного интенданта огоньком орлиного глаза и жёстко ответил:

– До свидания, товарищ Драчёв.

Когда высокопоставленные гости ушли, Павел Иванович почувствовал слабость, сел за стол и слепо смотрел на пепельницу, из которой всё ещё шла тоненькая струйка дыма от сгоревшего табака. А когда она умерла, хотел убрать пепельницу, взял, но передумал. Всё-таки пепел от сталинской трубки! Пусть так и стоит.

Глава двадцать пятая

Тревоги и сомнения

В эту ночь Сталин долго оставался в Кремле и отбой дали только в три часа ночи. В следующие две повторилось то же самое, и после отбоя главный интендант не видел смысла тащиться домой, оставался ночевать в кабинете, чтобы с первыми лучами рассвета поздороваться с Василием Блаженным, Мининым и Пожарским. Лишь в среду 15 апреля Сталин находился в Кремле днём, покинул свой кабинет в половине седьмого, и уже в семь часов вечера Гаврилыч привёз Драчёва и Арбузова в Потаповский переулок. Они сели пить чай и беседовать. Павел Иванович не выдержал и поделился с другом:

– Представь себе, Василий Артамонович, в воскресенье ко мне в кабинет приезжали Хрулёв и сам хозяин Кремля.

– Да ты что! Неужели сам Кремлёв и хозяин Хруля?

– Истинная правда. И нечего тут ёрничать!

И Драчёв подробно пересказал разговор со Сталиным.

– После этого я с трудом заставлял себя работать. Меня жгла досада. Я ведь знал, что Сталин сердится не только, когда для себя выпрашивают, но и когда за кого-то просят. Мол, я сам знаю, кого мне наказать, а кого помиловать.

– Но, с другой стороны, ведь ты поступил благородно, – возразил повар. – Совесть подсказывает нам, когда и перед кем заступиться за другого человека.

– Так-то оно так… Но… Словом, посмотрим, как всё обернётся. А ведь и то сказать, как обошлись с Туполевым и его сотрудниками, это же верх несправедливости! Пусть меня расстреляют за мои слова, но разве так можно? Какая-то изуверская теория. Мол, заключённый специалист будет больше приносить пользы, работая в шарашке, чем на свободе. Взять тогда Молотова, Берию, Маленкова, Микояна, Кагановича, посадить под замок, и пусть больше приносят пользы.

– Ты только своими рассуждениями ни с кем больше не делись, – предупредил Арбузов.

– Да и не верю я, что раб или полураб лучше и продуктивнее работает, чем свободный творец, – продолжал возмущаться Драчёв. – Когда при Ягоде, а потом ещё в десять раз жёстче при Ежове стали преследовать людей, я, как и большинство наших граждан, верил в злой умысел тех, кого арестовывали. Но постепенно стал сомневаться, почему же так много злодеев, откуда они повылезли в начале третьего десятка лет советской власти? Вдруг в тридцать восьмом узнаю, что расстрелян Петин. Прекраснейший человек! Выправка, спина прямая, усы в разные стороны, взор настоящего воина, умница. Его при мне назначили командующим войсками Сибирского военного округа. До него был Лашевич. Между нами говоря, откровенная сволочь и троцкист. Когда Ново-Николаевск переименовывали в Новосибирск, добивался, чтобы переименовали в его честь – Лашевичград. Слава богу, не послушались. Но сколько улиц, площадей, деревень получили его имя. Даже пароход. И все его ненавидели. А пришёл Петин, и словно солнышко засияло. Из офицерской семьи, сам окончил Николаевское инженерное, потом академию Генштаба, воевал и в Японскую, и в Германскую, революцию встретил полковником. И встретил приветственно, с первых дней перешёл на сторону большевиков. Именно он разработал и провёл Шенкурскую операцию, благодаря которой белогвардейцам и американцам не удалось закрепиться на севере под Архангельском. Его сам Врангель через генерала Махрова пытался переманить, предлагал высокую должность в белой армии, а Николай Николаевич по радио ответил Врангелю, что никогда не предаст Красную армию, а дни белогвардейцев сочтены. Орден Красного Знамени, потом орден Ленина… СибВО руководил так, как никто другой. Поскольку в Германскую был квартирмейстером, в интендантской службе хорошо разбирался, с первого раза понимал все мои требования. Его все любили. Мы между собой называли его Ник-Ник. Сколько раз я вот так же дружески и тепло беседовал с ним, как сейчас с тобой. Несколько раз вместе на лыжах катались. Он Сталина боготворил. Я ни разу не заподозрил в Ник-Нике чего-нибудь этакого. А сколько книг мы с ним одновременно