Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

укрытия. Солдат-наборщик Миша Михайлов проводил меня в землянку редактора капитана Шуренкова. Тихий, весь светленький, редактор, вопреки моим ожиданиям, обрадовался, узнав о моем назначении:

— Очень хорошо, очень хорошо!

— Ничего хорошего нет. Я ведь никогда не работал в газете.

— Оч-чень хорошо... Что? Не работал?

— Никогда!

— Не боги горшки...

— Это я уже слышал, товарищ капитан. Поймите же наконец, я никогда, ни единого дня, ни единого часа не работал в газете. Вы со мной хлебнете горя! Начподив, наверное, не с той ноги встал сегодня. Но вы-то при своем уме! Что я у вас буду делать? Тут люди вон стихи пишут, а я...

Я поставил на карту все, чтобы меня вытурили из редакции к чертовой бабушке, и минутами мне казалось, что цель достигнута, потому что после такого моего горячего и искреннего признания редактор притих, беспокойно замигал белесыми ресницами:

— Так-таки никогда и не работали в газете?

— Ни разу. Никогда! — с величайшей радостью подтвердил я.

— Ну что же. Очень хорошо. Будем учиться, — спокойно объявил Шуренков и, высунувшись из землянки, позвал: — Дубицкий! Зайдите ко мне на минутку!

В блиндаж вошел худенький младший лейтенант.

— Знакомьтесь. Это наш новый сотрудник, — указал на меня редактор. — А это секретарь газеты, младший лейтенант Андрей Дубицкий. Знакомьтесь...

Познакомились. Я — охотно. Дубицкий — без всякого воодушевления. Чтобы как-то расположить его к себе, я сказал про его очерк о минометной роте.

— Вы тогда почему-то подписывались чужой фамилией? — спросил я.

Дубицкий поморщился точно так же, как при чтении стихов Кузесом:

— Это мой псевдоним — Ан. Степной. Я родился и вырос в Казахстане, в степи... Вы что, не знаете, что на свете бывают псевдонимы?

— Честно говоря, да.

— А вы, честно говоря, видали когда-нибудь, как делается газета?

— Нет, не видал.

— Чудесно! Знаете, старший лейтенант, мы с вами далеко пойдем.

— Что касается меня, то дальше передовой я никуда не уйду. А вы — не знаю, — сказал я, чувствуя, что начинаю злиться на Дубицкого. Его высокомерие и откровенная издевка подействовали на меня самым неожиданным образом: я решил, что останусь в газете и докажу этому новоявленному Печорину, что действительно не боги горшки обжигают.

«Постой же!» — думал я про секретаря, садясь вечером за сочинение первой своей корреспонденции. К утру статья была готова и тотчас же перекочевала в руки Дубицкого. Мне стало грустно. Готовый ко всему на свете, я все же был ошарашен тем, что услышал от Андрея:

— Роман сочинили, ваше сиятельство, — сообщил он мне, ядовито усмехаясь в свои рыжие казачьи усы. — С продолжением, в десяти номерах будем печатать. По три колонки в каждом номере... Куда прикажете переводить гонорар?

Я рассвирепел:

— Довольно паясничать, товарищ младший лейтенант! Говорите, что думаете. И пожалуйста, без дурацких сиятельств! Никуда не годится — так и скажите. Я и сам понимаю, что не бог весть какое чудо сотворил...

— Что верно, то верно. В полное собрание ваших сочинений сей шедевр, пожалуй, не войдет. Однако попробуем поправить... Садитесь, товарищ старший лейтенант, и приступим к делу. Вот только пойду спрячу котелок, не то Юрка Кузес утащит...»

* * *

Отношения начальников и подчиненных (что крайне удивило меня в первый день) строились в редакции скорее по гражданско-демократическому принципу, нежели по-воинскому, уставному. Не берусь утверждать, хорошо это или плохо, но было именно так. Тут давно уже привыкли к тому, что, например, литсотрудник младший лейтенант Юрий Кузес не испытывал ни малейшего уязвления своего офицерского достоинства от того, что солдаты-наборщики обращались к нему не иначе, как на «ты», а метранпаж сержант Макогон, парень в общем-то хороший, но малость нагловатый, умудрялся даже как-то помыкать Юркой, правда, в самой безобидной форме. Зато ребята всегда в очень желанный обеденный час снабжали Кузеса котелком и ложкой — у того этих в высшей степени необходимых вещей никогда не было, и солдаты давали их Юрке напрокат и не очень сердились, когда на другой или третий день Юрка терял и котелок, и ложку. Так что у Дубицкого были все основания тревожиться.

Вернувшись, Андрей положил на острые свои коленки фанерный лист, аккуратно расстелил на нем мою рукопись и с ловкостью опытного и хладнокровного хирурга приступил к операции. В результате хирургического вмешательства от пятидесяти страниц первоначального текста осталось пять, да и то Дубицкий присматривался, нельзя ли произвести дополнительную резекцию.

— Ну вот, теперь, кажется, все. Макогон! — покликал секретарь. — В набор!

Не говоря далее ни слова, Дубицкий ушел к себе в блиндаж и вернулся с блокнотом, тем самым, который вот сейчас, спустя много-много лет, я держу в своих руках. На первой странице написано размашистым почерком, весьма, впрочем, разборчивым:

«М. АЛЕКСЕЕВУ. В ознаменование нашего знакомства в Шебекинском лесу. Курская область. 1‑го июля 1943 г. АН. ДУБИЦКИЙ».

БАТАРЕЯ САВЧЕНКО

«День 5‑го июля — на батарее Савченко. Остался один командир и несколько бойцов... Политотдел. Саша Крупецков и Валя Тихвинский.

Пометки на комсомольских билетах. Тяжело. Ночь. Гудит и трещит будто рядом.

В ночь с 5‑го на 6 июля 1943 г.»

Четвертого июля в политотделе дивизии было совещание. Полковник Денисов вел себя вроде бы обычно: слегка журил, менее чем слегка похваливал немногих счастливцев. «Нагоняя» было явно больше — это «для порядку», как любил говаривать начподив. Особенно доставалось инструктору-информатору капитану Новикову. А мы-то знали, что Денисов его любил. Не обошел он и нас своей «милостью». «Дивизионку» — не помню, за какую уж там промашку, — обозвал обидными словами «Агентство «ГАВАС», намекая, видимо, на то, что где-то и в чем-то мы чуток соврали, — бывало и такое, если учесть, в каких условиях приходилось фронтовому журналисту собирать материал. Под конец совещания приказал всем работникам политотдела отправиться в полки и подразделения. Не уточнил — для чего, но все поняли: назавтра ожидается что-то очень важное. Голос Денисова стал строже, фразы короче. Для нас это был многозначительный знак. Гораздо позже нам стало известно, что уже второго июля из Ставки Верховного Главнокомандования пришла телеграмма, в которой наши войска предупреждались о том, что ожидается немецкое наступление между третьим и шестым июля.

Выйдя из блиндажа начальника политотдела, я решил заглянуть в штаб командующего