Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

свой счет на неделю. Но больше недели точно не дадут, план горит, – он тоже оглянулся на бардак, – в общем, надо все убрать, вещи разложить в шкаф, ну и еды какой-нибудь приготовить, а я кроватку пока дособираю.

Мы пошли к маме ближе к вечеру, как и собирались, днем папа позвонил в роддом и узнал, перевели ли ее в отделение, – оказалось, да, перевели. Мы прихватили всяких вкусностей и отправились в разрешенные часы посещения.

Мама – бледная, слабая, но улыбающаяся, еще не вставала и была ужасно мне рада. Мы обнялись, расцеловались.

Помимо мамы, в палате лежали еще три роженицы, поэтому мы сели близко к кровати и разговаривали шепотом.

Она рассказывала, как малышка энергично сосет грудь и как она давным-давно позабыла это странное ощущение. И что теперь ей кажется, что со мной такого не было вообще, хотя она меня кормила едва ли не до года.

– Погодите, – мама посмотрела на простенькие настенные часы, – скоро время кормления, принесут – увидите.

И точно – минут через десять в дверях появилась большая тетка в халате и белой косынке, перед собой она на тележке катила младенцев. Они лежали аккуратными столбиками в ряд. И один истошно кричал, остальные – спали.

Посмотрев на бирочку рядом с кроватью, тетка выдала маме молчащий столбик:

– Лаврова?

– Да-да, – мама кивнула.

– И давай, поднимайся, – назидательно сказала тетка, оглядывая нас недобро, – нечего залеживаться, хуже будет, расхаживаться надо.

– Хорошо, – послушно ответила мама, принимая на руки дочку.

– Ну, вот какие мы красивые, – она чуть отодвинула пеленку, наезжающую малышке на лоб и щеки.

– Господи… – папа стоял, приложив руки к груди, – такая красавица.

У него на глазах показались слезы, он шагнул вперед, не замечая, как отстраняет меня:

– Люся, Люсенька, у нас де-воч-ка, доченька, – он приблизился к малышке, которая, почувствовав запах молока, заерзала, выворачиваясь из пеленок. Ее личико мгновенно побагровело.

– Тише-тише, маленькая, тише, – заворковал отец, глядя на маму, – ее кормить нужно, да?

– Да, – мама лучезарно улыбалась, водя по губкам девочки мизинцем, который та тут же попыталась ухватить, – смешная, да?

Мне вдруг стало холодно. Они словно забыли обо мне и смотрели только друг на друга и на новорожденную. Будто бы мне в их семье места не осталось.

Девочка снова закряхтела, посасывая мамин мизинец – слабая замена соску с молоком.

– Ладно, я пойду, – папа шагнул назад и остановился, случайно коснувшись меня рукой, посмотрел на меня, несколько удивленно, смутился и поправился: – Мы пойдем. И завтра придем обязательно. Что тебе принести?

– Ничего не надо, – мама смотрела на соседок по палате, которые стеснялись кормить грудью своих детей при мужчине, и заторопила нас: – Идите, идите…

– Пока, мам, – я подошла к ней и коротко поцеловала, – если хочешь, я у вас останусь ненадолго и помогу тебе с малышкой.

– Это было бы здорово, заинька, – она чмокнула меня в щеку, – ну, до завтра.

Почему младенцы такие уродливые? И почему все говорят, что они красивые? Сморщенное красное лицо, широченный нос, узкие щелочки глаз – что в этом может быть прекрасного?

И папа… мой сильный, большой папа, серьезный инженер и даже начальник, чуть не плакал, глядя на такую «красоту». Неужели я была такой же?

Маму с малышкой выписали через три дня, а вернулась я домой в Минск еще через полтора месяца – в середине августа. Девочку назвали Полей. И мы все привыкали к новому семейному имени. Полина Алексеевна Лаврова – звучало вполне себе.

В эти полтора месяца я была не старшей сестрой и уж тем более не дочерью своей мамы, а боевой единицей, ухаживающей за ребенком.

Через пару недель Поля перестала напоминать крошечного сморщенного старичка и стала вполне симпатичным младенцем, действительно очень похожим на отца – тот же разрез глаз, тот же каштановый пушок на голове и даже контур подбородка – отцовский. Он малышку обожал, и как только приходил домой, тут же кидался к ней: «Где моя сладкая девочка?» и, глядя на меня, спрашивал: «Как себя сегодня вела моя ненаглядная доченька? Никто ее не обижал?» Один раз я ему робко сказала, что, вообще-то, я его доченька тоже. На что он закатил глаза и ответил: «Разумеется!»

Мне хотелось домой, я смертельно устала. Мама поправлялась медленно, папа пропадал на работе допоздна, а я была молодая и здоровая, поэтому основная нагрузка по уходу за ребенком лежала на мне. Я ее докармливала из бутылочки, ходила гулять, пока мама днем отсыпалась и занималась стиркой и уборкой. Мама ее кормила и готовила на всех еду. По ночам мы с ней дежурили, спя бок о бок в гостиной. Папа оккупировал диван в их прошлой маленькой спальне – ему нужно было ходить на работу, а значит, быть хотя бы относительно бодрым и свежим.

Через пару недель дни стали совершенно одинаковыми, и я не различала, понедельник сегодня или четверг.

Тетушки, которые сидели в парках на скамейках, часто говорили мне: «Какая молодая мама!», и когда я отвечала: «Я сестра!», тут же рассыпались в комплиментах: «Какая умничка! Мамина помощница!» Я вяло улыбалась, кивала и стремилась укатить с коляской побыстрее. Мне не хотелось быть ни «умничкой», ни «помощницей», а домой. К своей бабушке, которая, кажется, только одна спрашивала меня в редких коротких телефонных разговорах: «Как ты, милая?» Для нее я по-прежнему была внучкой.

В середине августа, когда отец сажал меня на поезд, идущий в Минск, лил проливной осенний дождь. На общесемейном собрании было решено дать мне немного отдохнуть перед вторым курсом института. Холод пробирал до костей. Я не надела предложенную мамой осеннюю куртку, предпочитая уезжать в том же, в чем и приехала в конце июня – в летнем платье, правда, натянула поверх кофту.

Папа перетаптывался с ноги на ногу, держа над нами зонт:

– Ну и дубак!

– И не говори, – на самом деле я замерзла невероятно, но из какого-то глупого упрямства храбрилась и делала вид, что мне не холодно.

– Ой, просто не могу, – он сдернул с плеч свою куртку и накинул на меня, – ну как маленькая, право слово!

– Да ладно, – смутилась я, – просто не хочу с собой лишние вещи тащить.

– В поезде еще точно не топят и будет холодно, – он посмотрел в сторону уходящих вдаль рельсов, – пора бы уже ему появиться.

Я посмотрела на часы:

– Скоро.

В папиной куртке стало теплее, но мне было жалко на него смотреть – он начинал подрагивать в одной рубашечке.

– Пап, иди в машину, не волнуйся, сяду я в