«Я – 11-17…». Ленинградская зима - Василий Иванович Ардаматский

Они сели к столу. Потапов внутренне собрался, но казалось, что он нервничает, – он и на самом деле волновался.

– Давыдченко рассказал мне про вас… – начал Дмитрий Сергеевич. – Мы в одинаковом положении – я тоже живу не под своим именем. Это нелегко…

– Да, да… – сказал Потапов и с готовностью добавил: – Главным образом в моральном отношении, но я перестал бояться, только когда перешел на чужой паспорт. И только после этого я стал учиться, получил диплом инженера, работу.

– Ваш научно-исследовательский институт эвакуирован? – все так же мягко и неторопливо спросил Дмитрий Сергеевич.

– Да. Полностью.

– А как же вам удалось остаться?

– Накануне эвакуации объявил, что ухожу в ополчение. Я ведь не из тех, кого в институте считали незаменимыми…

– Но вы же военнообязанный? – мягко перебил Дмитрий Сергеевич.

– У меня белый билет – эпилепсия.

– Всерьез?

– Да, я болел – это было давно, а теперь… умею болеть…

Из-за толстых стекол очков светлые глаза Потапова смотрели на собеседника спокойно и искренне. Потапов смотрел на него и старался понять, что тот сейчас думает, верит ли ему. Все в нем было неизменно: и мягкость речи, и холодная напряженность взгляда, а в эти минуты проверялось самое сложное звено легенды Потапова.

– Вы действительно купили дачу? – сочувственно спросил Дмитрий Сергеевич.

– Там я и познакомился с Давыдченко, – сказал со вздохом Потапов.

– Да, я знаю, – кивнул Дмитрий Сергеевич. – Кстати, какое он на вас производит впечатление?

Потапов поднял на него удивленный взгляд:

– Вы интересуетесь моим мнением о человеке, который пользуется у вас бо́льшим авторитетом, чем я?

– Когда собираешь кувшин по черепкам, каждому кусочку так трудно найти его единственно правильное место, – не сразу ответил Дмитрий Сергеевич. – Я спрашиваю не в смысле доверия. Я вообще не должен был задавать этот вопрос. Мне хочется только знать: когда вы уговаривали Давыдченко ехать из Гатчины в Ленинград, что вами руководило?

– Смесь трезвого рассудка и страха.

Потапов тщательно стряхнул со стола невидимую соринку, внимательно осмотрел свои пальцы и только тогда поднял взгляд.

– Зачем вы все это сделали? Я имею в виду все, все, начиная с отказа эвакуироваться? – спросил Дмитрий Сергеевич.

Потапов долго сидел, погруженный в свои мысли, не глядя на собеседника.

– А вам не хочется стать самим собой и однажды открыто съездить на могилу матери? – спросил он наконец.

Дмитрий Сергеевич пристально смотрел на него, но Потапов, кажется, не замечал его.

– Больше всего я хочу, чтобы вы поверили и не сочли меня дураком, – продолжал он, глядя на свои руки. – Вы спрашиваете: зачем? В ответ ничего определенного сказать не могу, а врать не буду. – Потапов помолчал и сказал с ожесточением: – Ясно только, что все это не мое и мне не нужно. Что взамен? Не знаю! Не знаю!

– Но шить белье для Красной Армии?

– А вы прикажете ничего не делать? А как тогда жить, Дмитрий Сергеевич? – ответил Потапов очень серьезно. – Белье, наконец, может пригодиться всем.

– Кому – всем?

– Всем, вы меня прекрасно понимаете… И понимаете, почему я легко пошел на первое же предложение Давыдченко. В этом, кстати, ответ на ваш вопрос – зачем.

– Положим, вы дали согласие не так уж легко.

– Видимо, Давыдченко пытался повысить свои акции – бог с ним, – да, я согласился сразу же.

Потапов казался очень возбужденным.

– Откровенность за откровенность, – сказал Дмитрий Сергеевич мягко. – Вас рекомендовал нам Давыдченко, а его уровень, знаете… Мне показалось подозрительным, как вы охотно, без всяких выяснений, согласились пойти с ним к незнакомым людям. Я запретил ему тогда встретиться с вами.

– Надеюсь, однако, что не по вашему совету он сказал через дверь, что его нет дома.

– Ду-у-у-рак! – вырвалось у Дмитрия Сергеевича.

– Теперь это уже неважно. Он изложил мне, однако, цель, которую вы перед собой ставите, она показалась мне некрупной.

– Да, – согласился Дмитрий Сергеевич. – Для начала мы хотим предложить им свою ограниченно-культурническую услугу – сохранение исторических и культурных ценностей нашего города. Вы понимаете, что речь идет о богатстве, равного которому нет во всем мире, они знают об этом.

– Но тогда зачем идти через фронт? Зачем вам сейчас связь с ними?

– Предоставится ли нам потом возможность обратить на себя их внимание – вот в чем вопрос. Вы подумайте только, что будет в тот момент здесь твориться…

– Пожалуй, вы правы, – подумав, согласился Потапов.

– У нас есть еще одна возможность установить связь с ними, но, чтобы подойти к ней, нужно рисковать, а не хотелось бы, слишком великое дело намечено нами. Без громких слов – историческое.

Потапов медленно наклонил голову, соглашаясь, но спросил:

– А не будут ли эти наши ценности объявлены попросту военным трофеем? Тогда мы станем для них помехой.

– Не подлежит сомнению культура и цивилизованность этой нации, – ответил Дмитрий Сергеевич. – Но, может быть, именно поэтому нужна связь с ними.

– Идти к ним с этим? Не знаю… не знаю… Если бы пришлось идти мне, я бы не решился. Они спросят: от кого вы собираетесь сберечь свои ценности? Что прикажете отвечать?

– От большевиков…

– А что они могут с ними сделать? Вывезти они уже не могут, а когда речь подойдет к финалу, и думать об этом не станут. «Значит, вы хотите сохранить свои ценности от нас?» – спросят они. Что прикажете отвечать? К какой стенке становиться?

– Мне нравится, что вы переводите это на себя, – сказал Дмитрий Сергеевич.

– Давыдченко сказал, что мне и отводится именно эта роль.

– Стыдно сознаться, Дмитрий Трофимович, но из лиц, которым мы можем довериться, ни один не знает немецкого языка.

– Знание языка не может лишить разума, – проворчал Потапов.

– Ни одного безрассудного шага мы делать не собираемся, – сказал Дмитрий Сергеевич. – Но в принципе вы могли бы?

– В принципе – нет, абстрактно… пожалуй…

Дмитрий Сергеевич предложил встретиться через несколько дней.

Когда Потапов вышел, уже смеркалось. В темном дворе к нему подошел Давыдченко.

– Куда вы? – спросил он тревожно.

– Домой, конечно. До свидания, Михаил Михайлович, я очень спешу.

Потапов быстро зашагал к выходу на улицу.

– До свидания… – растерянно прозвучало у него за спиной.

Из ленинградского дневника

Утром обнаружил, что верхнее стекло в окне моего номера разморозилось и даже виден край крыши. Еще с вечера чувствовалось, что будет оттепель. Кто-то говорил – не баловать ноги валенками, а я почти два месяца не надевал сапоги. Решил надеть. Но что за чертовщина? Без портянки, только на шерстяной носок и то не лезут. А были на три номера больше. Посмотрел – нога не моя, огромная,