Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

– Прости, – сказал он. – Пожалуйста, прости меня, любимая. Я действительно осёл, некоторые вещи до меня доходят секундой позже, чем следовало бы…

Вокруг них стало тем временем посвободнее: начало моросить и часть пассажиров спряталась под навес. Впереди, растушеванные дождем, уже проступали западные окраины Радебойля.

– А эти мои бумаги, – спросила Людмила, – как они, уже готовы?

– Да, но их лучше не держать дома. Тебе их вручат, когда – и если – возникнет необходимость.

– Вручат, ты сказал?

– Ну или я сам. – Он улыбнулся и сжал ее руку. – Я сам или кто-нибудь от меня, это несущественно.

– Надеюсь, этого никогда не случится.

– Я тоже надеюсь, но меры предосторожности лишними не бывают.

– Скажи, – помолчав, спросила Людмила, – ты любишь дождь летом?

– Не очень, но это, во всяком случае, приятнее, чем дождь осенью.

– Я очень люблю… Мне вдруг сейчас вспомнилось – в то последнее лето, перед войной, я ездила в… другой город и вернулась домой в конце августа, перед самой школой. Я нарочно не послала телеграммы, хотела приехать сама, как взрослая, чтобы не встречали, – мне ведь тогда было шестнадцать лет, и мне казалось, что никто из старших не принимает меня всерьез. И я вот сейчас вспомнила – шел такой мелкий дождик с солнцем, знаешь, как бывает летом, а у нас на улице, где я жила, тротуары сделаны из красного кирпича, и под дождем и солнцем они были такие яркие, как лакированные. И зелень тоже – там у нас всюду растет акация – тоже была яркая-яркая… Как странно, правда, что мы никогда не замечаем счастья, я хочу сказать – бывают такие мгновения, что потом вспомнишь и подумаешь: «Какое это было счастье!» – а в тот момент ничего особенного не замечала… Ты когда-нибудь думал о том, что будет с нами после войны?

– Лучше не загадывать так далеко вперед, – не сразу ответил он. – Послушай, я, наверное, сойду раньше, где-нибудь в Кемнице.

– В Кемнице, по-моему, пароход не причаливает. Ты можешь сойти в Котте, там и железнодорожная станция рядом с пристанью – не придется далеко идти. Мне, наверное, нельзя будет проводить тебя сегодня вечером?

– Лучше не надо. – Он нагнулся и тронул губами ее пальцы. – Подожди еще немного, скоро все кончится.

– Война?

– Ну… возможно, и война. Если, как говорится, удача будет нам сопутствовать.

Она чуть было не спросила – а если нет? Но удержалась, вовремя спохватившись. Кто же спрашивает такое? Если нет, то вот тогда действительно «все кончится»; она подумала об этом спокойно, уже без страха – усталости было больше.

– Ты часто видишься с профессором? – спросила она, помолчав.

– Нет, после его приезда в прошлом месяце – ни разу.

– У вас что-то… разладилось, да?

– Как тебе сказать… – Эрих пожал плечами. – Мы с ним тогда поспорили… по поводу его швейцарского путешествия. Но дело не в этом. Мне действительно… трудно с ним встречаться с некоторых пор.

– Но почему, Эрих? – спросила она с недоумением.

– Я объясню тебе когда-нибудь. Не сейчас, прости. Это… трудно объяснить, да ты и не поняла бы… – Он помолчал, концом трости чертя на палубе геометрические фигуры, потом спросил: – Скажи, ты не знаешь… Они, конечно, получили письмо от командира части, где служил Эгон; было там написано, при каких обстоятельствах он погиб?

– По-моему, его убили итальянские партизаны – бросили в машину гранату или взорвали миной, я точно не знаю…

– Вот как… – Эрих опять помолчал. – Ты не говори, что я спрашивал, хорошо?

– Хорошо… Но только, знаешь, они могут обидеться, если ты их не навестишь.

– Не обидятся. Иоахим понимает, почему я этого не делаю… пока. Разумеется, я побываю у них, как только станет возможно. Вы едете в Шандау в этом году?

– Да, фрау Ильзе собирается…

– Это хорошо, тебе надо пожить в деревне.

– Я плохо выгляжу?

– Боюсь, что да. Хуже, чем зимой, во всяком случае. Как у вас с питанием?

– Как и у всех – плохо, но не голодаем. Есть даже еще кое-какие витамины из прошлогодних запасов. Консервированный шпинат, например. – Людмила поежилась. – Если бы ты знал, какая это гадость! Но фрау Ильзе заставляет есть, говорит – полезно.

– Да, в шпинате много железа, – рассеянно согласился Эрих. – Меня в детстве тоже заставляли. Слушай, если я смогу приехать, я дам туда телеграмму – ну, что-нибудь вроде: «Встречайте тогда-то». Ты тогда вернешься в город и будешь ждать моего звонка.

– Хорошо. – Людмила подняла голову, глядя, как наплывает навстречу мост переброшенной через Эльбу автострады. – Эта дорога идет прямо в Берлин?

– Да… Три часа – и там. Я до войны пару раз приезжал сюда машиной.

– У тебя есть машина? Своя?

– Да, и совсем неплохая. Двухместный «паккард», открытый такой, знаешь, с опускающимся верхом. Подарок тестя! Тесть у меня был богат до непристойности.

– Но почему тогда ты все время ездишь поездом? Это ведь так неудобно… да и опасно, наверное.

– Помилуй, а бензин? Кто же мне даст бензин на такие поездки? У нас генералы трясутся над каждым литром, а ты хочешь, чтобы капитану позволили раскатывать в свое удовольствие. Горючее, моя милая, – это сейчас проблема номер один – у нас ведь нет нефти, кроме румынской, которую мы не сегодня завтра потеряем, а установки гидросинтеза не покрывают и половины потребности… Сейчас, кстати, за них взялись всерьез – бомбят чуть ли не каждый день. Ты слышала о налетах на Лёйну? Это уже подготовка вторжения.

– Ты думаешь?

– Я, к сожалению, знаю. Лёйна – это бензин, там сосредоточены крупнейшие заводы по гидрированию бурого угля. Еще несколько таких бомбежек, и наши танки и истребители останутся с пустыми баками…

Поскорее бы уж, подумала Людмила.

– А на юг по этому автобану можно уехать в Чехословакию? – помолчав, спросила она.

– Нет, он за Хемницем поворачивает на запад – на Иену и Веймар. В Тюрингию. Ты там не бывала?

– Нет. А что?

– Просто вспомнилось – я там лежал в лазарете прошлой весной. Странно себе представить, что год назад я еще не знал о твоем существовании. Ты уже была, а я этого не знал… И сейчас вот, когда ты рассказывала про кирпичный тротуар под дождем, я тоже подумал – ты ведь сказала, что это было последнее предвоенное лето? Сороковой год?

– Да, сороковой, август сорокового года.

– Я так и понял. И тоже вспомнил, что сам я тогда был во Франции, мы-то воевали уже. И тоже ничего о тебе не знал, как и ты обо мне.

– К счастью, наверное.

– К счастью?

– Ну, я хочу сказать, что… Наверное, это было бы трудно для нас обоих – заранее знать,