На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик

попадутся нам по пути. Подавив сопротивление, подразделения должны были собраться на основной взлетно-посадочной полосе. Над нами будут самолеты ВВС, но их позывные и частоты связи были нам неизвестны. Часть меня ожидала от подчиненных открытого неповиновения, но командиры разведгрупп только кивнули, погрузив своих подчиненных и выстроились для начала движения.

*****

На фоне восходящего Солнца мы мчались по подъездной дороге к аэродрому. Я посмотрел направо и увидел одного из ночных патрульных, стоящего перед нами с скрещенными руками, поднятыми вверх, что было нашим сигналом «не стреляй — свои». Дорога была длиной в несколько километров, по обеим сторонам росли кусты и небольшие деревья. Казалось, что мы были одни.

Ганни Уинн вел машину, а я жонглировал винтовкой и двумя радиостанциями на пассажирском сиденье. За несколько секунд до того, как мы достигли ограды из сетки-рабицы, окружавшей аэродром, из штаба роты всем транспортным средствам поступило предупреждение: «Весь персонал на аэродроме объявляется враждебным. Повторяю, весь персонал на аэродроме объявляется враждебным».

Обычно мы действовали в рамках определенных ограничений. Мы могли реагировать соразмерно в целях самообороны — «стрелять, если в нас стреляют» — или имели право стрелять первыми по очевидным военным целям. Обе эти категории зависели от того, представляла ли цель явную и непосредственную опасность. «Объявление враждебным» означало, что никаких правил ведения боевых действий не было. Это означало сначала стрелять, а потом задавать вопросы. В Куантико нам говорили о зонах свободного ведения огня во Вьетнаме, причем признавалось, что они были аморальными и контрпродуктивными. Калат-Сикар был объявлен зоной свободного ведения огня.

Я нажал кнопку передачи на своем радиопередатчике, чтобы отменить приказ, — мне хотелось сказать взводу, чтобы они придерживались наших обычных правил ведения боевых действий, — но остановился, подумав, что, возможно, батальон или рота располагают другой информацией, которой они не успели поделиться. Я считал, что объявление «враждебной ситуации» спасет жизни моих морских пехотинцев, когда они столкнутся с неизвестной угрозой, сократив время их реакции на несколько наносекунд, поэтому оставил приказ в силе, вскинул к плечу винтовку и направил ее на проносящийся мимо пейзаж.

Пулемет перед нами выпустил короткую очередь. Я мельком увидел людей, машины и верблюдов, бегущих через кусты. Мужчины несли длинные палки, возможно, винтовки. В искаженной радиопередаче предупреждалось о «дульных вспышках… людях с винтовками». Что-то вспыхнуло рядом с людьми, но мы уже оказались далеко от них, мчась к взлетной полосе. Мы пересекли асфальтированную площадку внутри ограды и увидели сторожевые вышки, выстроившиеся по периметру летного поля. Мы с ганни Уинном свернули направо, ведя взвод по нашей стороне аэродрома. Мы перепрыгивали через насыпи и оросительные канавы, напрягаясь, чтобы добраться до взлетно-посадочной полосы и быстрой езды, которую она обещала. В вираж, встав на законцовку крыла, зашел штурмовик ВВС A-10 «Тандерболт», его летчик смотрел на нас сверху вниз. Он пролетел так низко, что я почувствовал запах его выхлопных газов. Я надеялся, что он заметил ярко-розовую воздушную панель на нашем капоте.

Достигнув взлетно-посадочной полосы, мы развернулись полукругом, чтобы защитить фланг батальона, пока другие взводы продвигались вперед, чтобы осмотреть аэродромные здания. Эфир был забит сообщениями о танках и орудиях, стоявших в деревьях, но мы ничего не видели.

Когда Солнце поднялось выше, удалось оценить наше новое завоевание. Единственная взлетно-посадочная полоса с воронками делила летное поле пополам. Из трещин в асфальте печально прорастала трава. Вдоль забора на дальнем конце поля выстроилось несколько ангаров и других зданий, но не было ни единого признака человеческой деятельности. Штурмовик сделал последний проход, прежде чем улететь на юг. В наступившей тишине было слышно, как птицы пощипывали траву, а ветерок шелестел в деревьях, листья которых отбрасывали на землю тени. В очередной раз война поразила меня своим резким переходом от жестоких действий к мирному покою. В это прекрасное утро я чувствовал себя чужаком.

Аэродром Калат-Сикар был пуст. Похоже, он не использовался уже много лет. Вышестоящее командование отменило британское наступление, поскольку 1-й разведывательный батальон уже захватил аэродром. Батальон переместился на большое пастбище к северу от летного поля и остановился. Моему взводу было поручено занять позиции в пятистах метрах вдоль Г-образного изгиба ирригационного канала. Мы поставили «Хаммеры» через каждые сто метров и начали рыть окопы — было неясно, пробудем ли мы здесь час или неделю.

Оцепенение вернулось. Нам снова повезло. Бедствие было предотвращено не благодаря нашему мастерству, а благодаря некомпетентности иракцев. Один хорошо замаскированный танк на этом аэродроме мог бы вынести весь наш взвод прежде, чем A-10 успел бы его уничтожить. Я вонзил кирко-мотыгу в растрескавшуюся землю. Морские пехотинцы знали, что задача по захвату аэродрома могла закончиться катастрофой. Уже открыто поговаривали о том, что их благополучие игнорируется. Я был не согласен. Лучший способ вернуть всех домой живыми — это победить быстро и решительно. Мои мысли путались, пока я продолжал копать. Идеи и взаимосвязи складывались воедино, но пока на уровне подсознания.

Морские пехотинцы считали полковника Феррандо высокомерным; полагали, что он посылает их на задачи, больше заботясь о своей карьере, чем о своих людях. Я снова не согласился. Командование — это маска. Лидер может страдать за ней, он должен за ней страдать. Я знал, что я страдал, и подозревал, что полковник тоже испытывает страдания, но не мог этого показать.

Мое внимание привлекло движение вдали, и я выпрямился, опираясь на кирку и вытягивая шею, чтобы лучше развидеть — пять человек перед позицией группы Ловелла, идут по направлению к нам. Два морских пехотинца выдвинулись навстречу им, с оружием наготове. Я надел бронежилет и последовал за ними. Подойдя ближе, я увидел, что две женщины тащили что-то, завернутое в одеяла. За ними трое мужчин тянули еще один сверток. По всему Ираку к нам подходили деревенские жители, прося лекарства от своих болезней, но это казалось чем-то другим. Я ускорил шаг и увидел доктора Брайана с аптечкой на плече, бегущего к иракцам, которые все еще находились на расстоянии футбольного поля от меня. Я начал бежать.

К тому времени, когда я добежал до людей, Брайан развернул свертки, и я увидел двух мальчиков-подростков. Братьев. У старшего была пулевая рана в ноге, застывшая кровь покрывала его икру и лодыжку. Лицо же младшего мальчика я увидел еще до того, как заметил его рану. Он напоминал тело, которое я видел в Главном госпитале округа Колумбия — бледно-зеленый воск. Цвет показывал, сколько жизни уже утекло из четырех пулевых отверстий в его животе. Мать и бабушка мальчиков склонились над ними, в нескольких шагах от них