Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

– Да ну, брось, – он неловко топтался, не зная, то ли обнять меня, то ли что…

– Увидимся вечером, – я шагнула к подъезду Путягиных.

– Ага, – он вернулся в машину, приспустил водительское стекло и помахал мне рукой, – пока.

В голову лезли всякие мысли, меня терзало странное смятение. И я себя уговаривала, мол, ничего такого, ну просто же… что уж, нельзя на бывшего мужа посмотреть?

Но это было больше, чем «смотреть», и мне самой себе в этом признаваться не хотелось.

«Ладно, ерунда все», – я выбросила из головы любые мысли и нажала звонок.

1982 Ксюша

Голова уже не такая тяжелая – я открыла глаза. Теперь я все время чувствовала себя уставшей, и хотелось спать.

Нужно было сказать бабушке, чтобы она Верке позвонила – успею ли выздороветь до института? Врач сказала, чтобы я рассчитывала недели на две в больнице – не меньше.

Что-то у них странное с дед Васей происходит. Ведут себя как школьники, только что за ручки не держатся – или мне показалось? Бабушка хихикает невпопад, а дед и рад, кажется. Или нет?

Я смотрю на лампу под потолком – почему они во всех больницах такие? С отвратительным белым светом, от этого света все становится нежилым и холодным – и койка, и одеяло, и старая тумбочка. Хорошо, бабушка одежду принесла – накидываю одеяло на плечи поверх теплого свитера. Почему в августе такой дубак?

Палатная дверь приотворилась, и в ней появилась темноволосая голова медсестры Оли, она многозначительно кивнула:

– Тут к тебе визитер.

Из-за ее плеча выросла фигура, и сердце неожиданно замерло, а потом сделало длинный жаркий скачок.

– Темка, – я просто смотрю, как он в белом халате, ковыляя на костылях и одной ноге, подходит к кровати.

Возле него тут же оказывается медсестра и ставит рядом стул:

– Присаживайтесь.

Он ей кивнул, сел, аккуратно поставил костыли, оперев их о тумбочку. Медсестра закрыла дверь палаты, и мы остались одни.

– Привет.

– Привет.

От него сильно пахнет табаком, хотя раньше он не курил.

Мы молчим, не зная, о чем говорить.

Когда я была в Москве, бабушка звонила и рассказывала, что Тема приехал. И приехал без ноги, я знала, что мы увидимся, но не предполагала, что так.

Смотрю на него и… странное ощущение – будто бы он, и будто бы совсем другой человек. Загоревший, с отросшими почти до плеч волосами, глаза не печальные, а просто какие-то внимательные, жесткие. И кажется, подбородок стал четче очерчен. Руки… желтоватые пальцы на правой руке – похоже, он много курит, очень короткие ногти с заусенцами, совсем не «школьные» – грубые, рабочие.

– Ты… как? – наконец, спросила я.

Он легко пожал плечами, кивнув на обрубок:

– Вернулся вот.

– Понятно.

Тишина заполнила пустоту палаты, расползаясь холодной паутиной между стен, обвивая уродливые деревяшки костылей.

Я старалась не смотреть ниже сиденья табурета, куда спускалась только одна его нога в брючине и ботинке. Вторая брючина была аккуратно подвернута и заканчивалась выше места, где у всех бывает колено. Господи…

Тишина звенела зыбким эхом, отголосками нашего детства, смешными первыми поцелуями, когда мы сидели теплым маем на скамейке, дышали друг другом, и голова шла кругом – впереди был школьный аттестат, последний звонок и новая, взрослая жизнь.

Я мгновенно отвела взгляд, но он заметил, сжал челюсти – на лице стали подергиваться скулы.

Потом он повернул голову к окну, передернул плечами.

Тишина, будто спелая вишня, налилась болью. Его – за себя, моей – за него.

Артем посмотрел на меня:

– А ты как заболеть-то умудрилась?

Я начала издалека:

– В общем, у меня сестра родилась, я ездила в Москву, маме помогать, обратно позавчера, вот… Сначала на перроне долго ждали, потом в поезде было холодно, в общем…

Мы будто бы стали говорить чуть более расслабленно.

– Ясно, дело нехитрое. Я тут тебе яблок принес и ягод, – Артем указал на пакет, – ягоды в банке – съешь, вкусные, смородина, родня из деревни передала, там красная и черная.

– Люблю смородину, – отозвалась я.

– Я помню.

Тишина дробилась мелкими осколками наших фраз, мы старались ими что-то вспомнить, что-то вернуть, но получалось – не очень. А точнее, не получалось совсем. Будто между нами вот здесь, сейчас в палате встала колокольней нефтяная вышка, где из-за глупости другого ему отрезало ногу.

Артем огляделся по сторонам:

– Да… долго тебе еще тут торчать?

Я тоже огляделась – за окном уже почти стемнело, и включен был только мерзкий верхний свет:

– Врачи говорят, недели две.

– Скукота… – он подтянул к себе костыли, стоящие возле тумбочки, привычно оперся на них, поднимаясь, – ну ты… поправляйся.

Я опешила:

– Погоди…

Он остановился, но садиться обратно на табурет не стал.

Тишина между нами замерла, не решаясь сбыться теплом.

Артем стоял не шевелясь, глядя на меня.

– Т-ты куда так торопишься? – я приподнялась на коленях и протянула к нему руку, пытаясь коснуться.

Дотянулась, коснулась клетчатой рубашки между створок белого халата. Теплый, настоящий, живой.

Он посмотрел на мою ладонь, лежащую на своей груди.

– Ксюш… – и поверх положил свою загрубевшую руку.

Плечам стало горячо, я нелепо балансировала коленями на панцирной кроватной сетке, чувствуя, что вот-вот упаду.

И не удержалась, валясь на него и обхватывая за торс.

Артем пошатнулся, удерживаясь на одной ноге, упираясь костылями в пол:

– Ч-черт, – со смешком он отбросил костыли, придвинул табуретку и быстро сел, я немного оттолкнулась от него и отползла обратно на кровать.

Тишина округлилась и запрыгала по палате упругими мячиками смеха.

– Н-ну, вот тебе и романтика, – хохотнул он.

– И не говори, – подхватила я, чувствуя, как горлу больно смеяться.

Отсмеявшись, мы снова посмотрели друг на друга.

– Слушай, – с силой выдохнул он, – твои письма – это единственное, что меня там согревало. И, Ксюш, ты всегда знала… знаешь, как я к тебе… как я тебя…

Тишина между нами дрожала скрипичной струной, не тронутой смычком.

– Тем… – мне и так говорить было трудно, и слезы… встали в горле, перекрывая дыхание.

– Да что тут… – он провел дрожащей рукой по лбу. – Кто я теперь? Безногий бывший недостудент? – он посмотрел чуть искоса. – А ты совсем красавица стала, Ксюш.

– Ага, особенно сейчас.

– В общем, я попрощаться пришел, – он снова потянулся к костылям, – дома сидеть не могу, мать надо мной кудахчет, тошно – хоть вешайся. Меня дядька, мамин брат, к себе в деревню зовет, говорит, что пристроят куда-нибудь, может, колхозный склад сторожить или пастухом – им как раз нужен, а может, еще куда, хоть на какую-то