По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Но это был не казак, это был явный пехотинец и, видимо, опытный строевик.　

— На месте! — кричал он своей команде. — Ногу!.. Ногу!.. — И, должно быть, страдал, оттого что лапти слишком мягко, почти беззвучно, шлепают по траве, отчетливо слышен был только топот его собственных сапог.　

Кто-то заметил:　

— Зря он мучит людей, лаптя все равно не услышишь — самая тихая обувь. Да и зачем партизану вся эта шагистика?　

— Ошибаетесь, — возразил я. — Надо и партизан приучать к воинскому строю.　

Мы были уверены, что это обучаются партизаны. Но командир обучающихся услышал наш разговор и, кажется, даже обиделся.　

— Это не партизаны, — сказал он. Это допризывники. Готовим. В Березовке призывной пункт, как при военкомате: учебная программа и все такое. Вот обучим и будем направлять через линию фронта. Они станут настоящими солдатами. Это уже Советская Армия, а не партизаны.

Партизанский староста

Первое время по возвращении с Большой земли у меня было много работы. На основе наших отрядов создавалось самостоятельное соединение — новый центр партизанского движения, такой же, какой создали мы в свое время в Белоруссии. Формировались новые отряды, перестраивались старые, менялась их дислокация с таким расчетом, чтобы как можно рациональнее использовать наши силы, как можно полнее освоить эти области.　

Но вот новые отряды ушли в назначенные им районы, грузы, принесенные самолетами, приняты и распределены, и в нашем маленьком лагере наступило временное затишье, а в моей работе — досадная, но вполне естественная пауза. Организационный период еще не закончен, отлучиться с новой Центральной базы нельзя — надо ждать связи от первой бригады, надо ждать вестей о том, как начинают свою работу новые отряды, надо постоянно прислушиваться к голосу Москвы.　

В это время Степан Павлович и предложил мне провести беседу с бойцами двух его отрядов, базировавшихся километрах в пяти от нашего расположения. Я согласился. Это было урочище Пильня, и место для беседы выбрали на той самой поляне, на краю которой — дверью на восток — одиноко стоял крохотный шалашик Гейко. И сам он вышел, покашливая немного, когда партизаны начали собираться на поляну.　

— Все хвораешь? — спросил я его.　

Он смутился:　

— Ничего. Лечусь. Старики советовали собачье сало пить. Траву научили собирать — есть такая. Легче становится.　

— Вы бы ему молока, меду давали, — сказал я Степану Павловичу.　

— Это у него есть, — ответил комбриг. — Снабжаем.　

— А я думаю, — тихо промолвил Гейко, — только бы дождаться, когда наши вернутся. Тогда сразу вылечат.　

Когда собрались бойцы и я заговорил о Большой земле, о Москве, о войне, Гейко так и остался сидеть у своего шалаша отдельно от других, внимательно слушал и опять кашлял, закрывая рот ладонью.　

Внимательно слушали и остальные, а когда я кончил, из вопросов, из коротких реплик родился живой разговор — один из тех бесконечных разговоров, которые бывают только у партизанского костра. Здесь было много старых моих знакомых — ветеранов наших отрядов, ветеранов Пидпильной Спилки, видевших и переживших всю историю нашей борьбы. Они говорили, а я сидел, слушал и даже записывал кое-что в свою потрепанную тетрадь. Много было рассказано интересного, но, пожалуй, самой интересной была история Владимира Лаврентьевича Леоновца — одного из организаторов Пидпильной Спилки.　

Я сейчас совершенно ясно помню этот погожий сентябрьский день. Солнце клонилось к западу и цеплялось уже за вершины леса, вздымавшегося за шалашом. Длинные предвечерние тени легли на поляну, на фигуры партизан, заполнявших ее, а рассказчик — Леоновец, сидевший рядом со мной на сколоченной из горбылей лавочке, был ярко освещен, как артист на подмостках, и щурился от этого света. Широкое лицо его заросло щетиной, но выглядело необычайно молодым для пятидесяти лет. Говорил он неторопливо и ровно, никак не выделяя тех метких словечек и соленых шуточек, которыми　пересыпана была его речь. Смех и восхищенные восклицания слушателей часто прерывали его рассказ, но Владимир Лаврентьевич даже бровью не поводил, только морщинки, разбегавшиеся от глаз, да складки по краям рта таили легкую усмешку. Рассказ его был особенно интересен для молодежи, потому что он начал свою историю с самого детства, с давнишних, дореволюционных времен. К сожалению, я не могу восстановить все своеобразие его речи и передаю только суть этого интересного рассказа.　

Родился Владимир Лаврентьевич в 1895 году в крестьянской семье, богатой только голодными детьми да заботами. С малых лет пас скот, потом пошел на лесоразработки, а в 1915 году его призвали в армию, и он вдоволь хлебнул, как говорят, солдатского лиха.　

Февральскую революцию встретил он в окопах. Солдаты ждали конца войны. Одни надеялись, что уж если царя столкнули, так весной обязательно отпустят мужиков пахать и сеять и наделят безземельных землей. Другие, вздыхая, рассчитывали попасть домой только на жниво. А вместо этого начались митинги, и гладкие тыловые ораторы кричали о войне до победного конца. Нередко отвечали им и фронтовики, бросая злые слова, подсказанные годами труда и нужды и долгими месяцами жестокой бойни. Выступали и большевики. Впервые услышал тогда Леоновец прямое и ясное большевистское слово.　

Летом 1917 года Временное правительство затеяло наступление по всему фронту. Полк, в котором служил Владимир Лаврентьевич, отказался наступать. Успокаивать его приехал командующий армией генерал Семенов и перед строем после короткой ура-патриотической речи не то грозил, не то упрекал, не то спрашивал:　

— А вы отказываетесь?! Наступать не будете?! Отечество защищать не хотите?!　

Кто-то из солдат выкрикнул:　

— Наступать мы не будем, а отечество защищать будем.　

Потом выступал какой-то эсер, бил себя в грудь: мы — крестьяне! Какой-то кадет распинался насчет культуры и варварства. Оба доказывали, что наступление необходимо. Серые шеренги сурово и недружелюбно гудели, и только тогда, когда рядовой Пастухов (из　

полкового комитета) заговорил о бессмысленности и преступности затеянной капиталистами войны, послышались возгласы одобрения.　

На первых ораторов генерал смотрел с брезгливой снисходительностью, а услышав Пастухова, рассвирепел:　

— Арестовать!.. Разоружить!..　

Серые шеренги угрожающе зашевелились, защелкали затворы, пулеметная команда выкатила вперед свои «максимы». Тут уж генерал, пытавшийся запугать бойцов, сам не на шутку перепугался. Так ни с чем и уехал под свист, под злые и веселые выкрики солдат.　

Правда, радоваться им пришлось недолго. Сила все еще была на стороне Временного правительства. Непокорный полк расформировали, растасовали по другим частям. Но для Леоновца, прослужившего в нем два тяжелых военных года, он был серьезной политической школой. Темный полесский крестьянин словно вырос в нем, понял силу народа. Он уже знал свое место в начавшейся гражданской войне и, вернувшись домой, принес винтовку.　

А когда родные