По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

смеется: «Это я перед агитацией». — Спрятал пистолет и снова спрашивает. Я говорю: с вами, с вами… Ушли…　Как мне теперь быть? Что посоветуешь? Хочу идти в Высоцк до бургомистра — пускай он кого-нибудь другого ставит.　

— А чего ты ему понесешь? Ведь он за так ничего не сделает.　

— Меду возьму — он любит.　

Высоцкий бургомистр, бывший поп и ярый националист Тхоржевский, был убежден восемью килограммами меда, принесенными Коновалюком, и освободил его от беспокойной должности. Назначил другого, потом третьего, потом четвертого, и все назначенные ходили к жадному старику с приношениями — только бы избавиться от этой чести. Но такая частая смена старост сделалась, должно быть, неудобной. Тхоржевский вызвал к себе Леоновца и предложил ему стать головою в Хочине.　

— Я был головою до войны, — ответил Владимир Лаврентьевич. — Вы меня сняли. А уж теперь не могу — боюсь немцев.　

— Нам теперь немцы не страшные, — сказал бургомистр, — нам теперь партизан надо бояться. А вы бывший советский служащий, вы с партизанами договоритесь.　

Леоновец попросил два дня на размышление, а когда вернулся домой, застал у себя в хате Сидельникова.　

— Зачем вызывали?　

— Головой хотят ставить.　

Сидельников подумал немного.　

— Становись.　

Леоновец заколебался:　

— Это к фашистам на службу идти! Совесть не позволяет, да и люди как посмотрят. На всю жизнь пятно.　

— А ты служи без пятна — не фашистам служи, а народу.　

Так по приказу командира партизанского отряда и стал Владимир Лаврентьевич старостой. И работу свою вел по-партизански. Произошел, например, такой случай. Навозили немцы на станцию Удрицк много зерна. Для погрузки его в вагоны требовалось мобилизовать крестьян. Леоновец мобилизовал, но, конечно, надежных, проверенных людей и, отправляя их на работу, дал им особые секретные указания. В полу вагонов, куда насыпью грузили зерно эти люди, провертывались дыры и затыкались не особенно плотно пригнанными колышками. От дорожной тряски колышки выпадали, зерно утекало, вагоны приходили к месту почти пустыми. Обнаружив это, немцы стали посылать полицаев, которые должны были торчать в каждом вагоне, следя за погрузкой. Тогда партизаны сожгли станционное зернохранилище.　

Высоцкий район входил тогда в состав Столинского «гебита». Слово «гебит» переводится на русский примерно как «область» или «округ» — таково было административное деление оккупированной территории. И вот в Высоцк приехал столинский «гибель-комиссар» (так, не без скрытой иронии, переделали крестьяне фашистское звание «гебитс-комиссар», и Леоновец, рассказывая, употреблял именно это выражение) приехал, обследовал дела, проверял старост и у хочинского старосты, вызванного ради этого случая в город, спросил через переводчика:　

— Что у тебя нового?　

— Все у меня хорошо, — ответил Леоновец, одна только беда — партизаны появились. Люди рассказывают — тысячи проходили.　

— Узнай, как вооружены эти партизаны.　

— Я уже узнавал: орудия, минометы, пулеметы. Всякое есть оружие…　

И самым серьезным тоном, прикидываясь, что и сам он напуган партизанскими силами, Леоновец наговорил таких страхов, что не только «гибель-комиссар», но и высоцкая администрация посчитала опасным оставаться в Высоцке с малыми силами, и во второй половине дня все фашисты перебрались оттуда в Столин.　

А староста — домой. Доложил Сидельникову. С наступлением ночи партизаны всеми силами нагрянули в Высоцк. Оказалось, что и полицаи разбежались оттуда, и все приспешники фашистов уехали или попрятались. Партизаны ликвидировали фашистские учреждения, магазины, склады, уничтожили несколько немецких чиновников, не успевших скрыться, а к утру вернулись на свою базу.　

Вернулись и немцы в Высоцк и, очевидно, со значительными силами. Начали выискивать подозрительных— всех, кто мог быть связан с партизанами, всех, кто знает о партизанах. Должно быть, и Леоновца заподозрили и снова вызвали к начальству. «Гибель-комиссар», который снова был тут — приехал творить суд и расправу, — подозрительно сощурился.

— Много ли было партизан в Высоцке?　

— Откуда я могу знать? — развел руками Владимир Лаврентьевич.　

— Довольно прикидываться! — прикрикнули на него. — Ты нас обдурить хочешь. Говори начистоту.　

Он начал оправдываться:　

— Ну как я могу вас обдурить? Ну чего я мог видеть? У вас оружие, у вас власть, а у меня ничего. Когда партизаны приходят, мне надо прятаться.　

Видя, что фашисты все еще не верят ему, что дело принимает совсем плохой оборот, добавил:　

— Делайте, что хотите. Если у меня в селе есть хоть один партизан, можете меня расстрелять.　

«Гибель-комиссар», перекидываясь со своими офицерами и с переводчиком немецкими фразами, не понятными Владимиру Лаврентьевичу, решал его судьбу. Наконец, переводчик жестко спросил:　

— Чем ты это докажешь?　

— Чем угодно. Приезжайте — убедитесь, увидите, что народ дома. Я в ваших руках.　

Фашисты снова заговорили между собой, а Леоновец ждал.　

— Вот слушай, — начал переводчик. — Чтобы завтра всех мужчин от шестнадцати до шестидесяти лет привести сюда на регистрацию. Если хоть одного не будет… — И угрожающе провел рукой по горлу. — Понимаешь?..　

У Владимира Лаврентьевича немного отлегло от сердца: только бы отпустили!　

— Понимаю, — с готовностью ответил он. — Хорошо. — И, обернувшись к «гибель-комиссару», повторил затверженное еще с первой мировой войны слово: — Гут!　

Старосту отпустили, и он в первую очередь явился за указаниями к Сидельникову.　

— Ну, что же, голова, — сказал тот, — давай обдурим еще раз фашистов. Веди людей на регистрацию.　

Дело было рискованное — ведь многие хочинские жители действительно были партизанами, а вести надо было всех, потому что все числились в списке у бургомистра.　

И привел. Все — партизаны и не партизаны — подходили к столу, называя свои имена и фамилии. Писарь　отмечал. «Гибель-комиссар» и бургомистр подозрительно поглядывали на каждого, а Леоновец, сидевший за этим же столом, пережил немало неприятных минут, ожидая, что вот-вот в ком-нибудь из его односельчан признают партизана и тогда им всем не сносить головы.　

Тхоржевский нацелился глазами на остановившегося у стола крестьянина и спросил с угрожающей ласковостью:　

— И ты тут, Митруню?　

— Так, пан голова, и я тут, — ответил тот, спокойно выдержав взгляд бургомистра.　

— Ну, то-то, — Тхоржевский повернулся к Леоновцу и все с той же змеиной ласковостью заметил: — Бачишь, Владимир, наверно, в его хате не раз булы партизаны.　

— Все возможно, — с деланным равнодушием сказал Леоновец.　

…На этом месте Владимир Лаврентьевич прервал рассказ и оглядел слушателей, выискивая среди них кого-то. Нашел.　

— Митруню, чи то не було?　

— Було, було! — широко улыбаясь, закивал головой Митруня. — Обдурили нимцев.　

Да, обдурили. Стопроцентная явка принята была как явное доказательство того, что в Хочине нет партизан. «Гибель-комиссар» был доволен.　

— Гут, — сказал он Леоновцу и через переводчика добавил — Смотри, чтобы ни один человек не ушел к партизанам. Отвечать будешь.　

И староста продолжал работать по-прежнему, оставаясь, по существу говоря, партизаном…　

…Фашисты усиливали свои гарнизоны за счет власовцев, так называемых «казаков». Около сотни