По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

товарищей (старый Борейко, младший сын его — четырнадцатилетний Ваня, Прилуцкий, Резанович и др.) подожгли обширное помещение, в котором содержался скот. Поднялась паника. Подпольщики, воспользовавшись ею, сумели угнать коров и свиней в лес, а потом роздали их крестьянам ближайших деревень.　

Там же, на станции Горынь, сталинские подпольщики сожгли амбар с зерном, подготовленным немцами к отправке, а несколько позднее — склад горючего. Были и еще не менее удачные диверсии, и столинское начальство уже знало, что народ вокруг и даже в самом городе поднимается против фашизма.　

Листовки с призывами к борьбе, с угрозами захватчикам и предателям не только расклеивались на стенах домов, но иногда путями, известными только самим подпольщикам, попадали в фашистские учреждения. Так, например, столинский районный голова — бывший белогвардеец Корнелюк вошел утром в свой служебный кабинет и увидел на столе два листка бумаги, четко исписанных печатными буквами. На одном было воззвание подпольной антифашистской организации, на другом — стихотворение, озаглавленное: «Предателям, подлизникам, трусам и спекулянтам». Написали это стихотворение подпольщики Ободовский и Сологуб. Привожу его полностью:　

Куда вы скроетесь, продажное вы племя,　

Куда вы спрячете бесстыдные глаза,　

Когда фашистам вдруг придет плохое время　

И громом загремит народная гроза?　

А Родина из ран, из крови, разоренья　

Восстанет вновь, как день, могуча и сильна.　

Тот, кто любил ее, забудет огорченья,　

И, где гулял фашист, там зацветет весна.　

Пусть тешатся враги, что до великой Волги　

Несет пожары, смерть и рабство их мотор.　

Их цель ясна — грабеж. И, видно, руки долги —　

Все дальше манит их безбрежный наш простор.　

Но Гитлер позабыл средь льстивых слов и взоров,　

Что наш народ в борьбе веками закален,　

Что наши знамена водил в огонь Суворов,　

Что грозен старый Кремль, что пал Наполеон.　

Пусть много ляжет нас, пусть враг гнетет жестоко

И хочет в душу влезть, как подлый иезуит,　

Но тверже стали мы, и верим мы глубоко:　

Великий наш народ со славой победит.　

И раны заживут, и с песней боевою　

Мы будем строить жизнь и новый день встречать.　

Кто вас возьмет тогда, изменники, с собою?　

Как смоете с лица презрения печать?　

Корнелюк прочитал и пришел в исступление. Трудно сказать, чего тут было больше — ярости или страха. Подумать только: в его кабинете, в запертой на ключ и строго охраняемой комнате, побывали эти… как их там?.. одним словом, враги. Злейшие, беспощадные, неуловимые! Есть от чего потерять голову. В бешенстве выскочил он из кабинета и, собрав всех служащих управы, орал на них не своим голосом:　

— Большевики! Партизаны! Скоро уж вы и бомбы бросать будете! Вон! Вон! Всех вон!　

С тех пор и в кабинет свой он входил с опаской — дверь отворял пинком и заглядывал внутрь, вытянув шею.　

Напуган был подпольщиками и гебитс-комиссар Опиц. Куда бы он ни шел, он никогда не шел первым —　впереди него всегда шагал телохранитель, а сбоку трусила огромная овчарка.　

…У столинских подпольщиков была густая сеть разведчиков и связных по селам и деревням района и даже за пределами его. Через них наладилась связь с Хочином — с Пидпильной Спилкой, а потом и с партизанами. Но еще до того, как организован был Хочинский отряд, фашисты арестовали молодого Борейко.　

В конце сентября 1942 года поздним вечером возвращался он домой. На углу Ленинской и Карла Маркса (несмотря на запрещение, столинцы продолжали называть улицы по-старому) встретились ему двое патрульных— немец и полицай.　

— Хальт! Хенде хох! — скомандовал немец, и оба угрожающе подняли оружие.　

Обыскали, ничего не нашли, привели в жандармерию, переговорили там о чем-то и, не допрашивая, потащили в тюрьму. «Наверное, напали на след, — подумал Борейко. — Теперь все силы, всю волю надо будет собрать, чтобы не выдать каким-нибудь случайным словом товарищей и отца».　

В камере, куда его втолкнули, в дальнем углу, сидел, поджав ноги, обросший и оборванный человек. Очевидно, нездешний. Сашка не знал его и на его участливые вопросы отвечал короткими, ничего не значащими фразами. А тот, видимо, стосковался по живому собеседнику и сразу рассказал ему всю свою историю. Бежал из плена, пробирался на восток, но в деревне Белоуша его схватили, привезли сюда, и вот уж два месяца он сидит в этой камере.　

Борейко слушал его и думал о своем: «Неужели нас предали? Кто? — Начал перебирать товарищей. — Нет, не может быть, все они проверенные люди… Но если фашисты ничего не знают, зачем было арестовывать мирного парикмахера?.. А завтра начнутся допросы, издевательства, избиения. Все жилы вытянут. Уж лучше умереть…»　

Так пришла мысль о самоубийстве. Оно показалось молодому человеку единственным выходом из сложившегося положения.　

Сосед его по камере встал и, разминаясь, ходил из угла в угол. Гимнастерка и штаны висели на нем лохмотьями, а на ногах старые калоши подвязаны были веревками, замотанными вокруг голеней, как оборки у лаптей. Веревки! Борейко решил заполучить эти веревки и предложил поменяться обувью, объясняя, что ботинки, хорошие, прочные, но жмут ему ноги. Сосед сначала не соглашался, но Борейко настаивал, а ботинки действительно были неплохие. В конце концов обмен все-таки состоялся.　

Когда сосед заснул, Сашка сделал из веревки петлю, подтянувшись на руках, привязал ее к оконной решетке, просунул голову в петлю и отпустил руки…　

Очнулся он, лежа на полу, и над ним стоял, ругаясь, его товарищ по камере.　

— Рехнувся, дурню? Чи ты сказывся, чи що? Повисыться хотив — не згадав, чого робыты. Виддай мине мои калоши.　

Оказалось, что веревка не выдержала. Борейко всей тяжестью свалился ему прямо на ноги, и он, проснувшись, понял, зачем придуман был обмен обувью…　

Утром повели на допрос. В тюремном дворе за столом сидел сам шеф жандармов Гасман, толстый рыжий немец, и с ним еще два офицера.　

Спрашивали: «Зачем поздно ходишь по городу?.. Это ты наклеиваешь листовки на дома?.. Кто пишет листовки?..» По этим вопросам Сашка догадался, что фашистам еще ничего не известно о подпольной организации, это придало ему бодрости. «Нет… Нет… не знаю…» — упрямо отвечал он.　

Гасман вскочил и накинул на шею арестанта петлю.　

— Говори, а то повешу!　

Дернув за конец веревки, свалил его с ног и потащил по земле, непонятно ругаясь