Пир победителей - Николай Борисович Макаров

– В Иркутск?! – воскликнула Мария Павловна. – Да ведь я родом из Иркутска и выросла там, гимназию окончила.

– Я в Иркутске её впервые увидел и сразу влюбился, – поспешил вставить Павел Иванович. – Когда с Красной армией отвоевал этот город у белых.

– Да вы что! – удивился маршал. – То-то я вижу, лицо мне знакомо. Обязательно я вас видел в Иркутске.

– А вы когда там учились?

– С четырнадцатого года по семнадцатый.

– В четырнадцатом мне было четырнадцать, а в семнадцатом семнадцать, ну надо же! – радовалась Мария Павловна.

– Теперь я точно вижу, что вас видел в Иркутске.

– Вполне возможно, ведь я училась в гимназии на Дворянской, а учительский институт располагался в двух шагах на Нижней набережной.

– Точно! – хлопнул себя ладонями по коленям Чойбалсан. – Друг мой дывынтындант, извини, но я твою жену раньше видел и раньше, чем ты, влюбился в неё. Вот так Нижняя набережная, а вот так стояла гимназия. Правильно?

– Правильно.

– Я даже разволновался! – Маршал достал из голенища сапога трубку, насыпал в неё табака из кисета, висящего на кушаке, раскурил и стал пускать вокруг себя облака дыма. – Друг мой, – толкнул он локтем Павла Ивановича, – не хочешь ли? – И протянул ему трубку.

– Извини, миний найз, не курю, – ответил Драчёв, впервые жалея, что не курит.

– Э, что за муж у тебя, скучный! – рассмеялся держатель величия. – Не пьёт, не курит, матом не ругается. А вот мы с товарищем Сталиным и пьём, и курим, и ругнуться умеем.

– Не надо нам, чтоб он пил, курил и матом ругался, – сердито сказала Ната. – Вы, товарищ Колбасан… Ой! – Она покраснела, зажала рот ладонью, потом поспешила исправиться: – Вы, товарищ маршал Чойбалсан, не соблазняйте нашего папу. Простите, пожалуйста! – Она чуть не расплакалась.

– Как ты меня назвала? Колбасан? – И маршал разразился точно таким же хохотом, как после произнесения повелительного наклонения глагола «ховать».

Муж и жена Драчёвы готовы были хоть сейчас под землю провалиться и встретиться там с Сухэ-батором, Чингисханом, да хоть с бароном Унгерном.

– Ната! Как не стыдно! – пламенела с головы до ног Мария Павловна. – Немедленно извинись!

– Да я извинилась! – И слёзы всё-таки брызнули из глаз одиннадцатитилетней девочки.

– Не надо, уважаемая, не ругайся, – заступился маршал. – Если я Колбасан, то я очень вкусный. Маршал Колбасан! У-у-у-ха-ха! – потешался вождь монгольского народа, радуясь всему на свете. После того как он попал стрелой в глаз быку, его явно ничем нельзя было сбить с великолепного настроения. – Всё, погодите налегать на бузы и хуушуры, – предупредил он гостей. – Оставьте место в животе. Сейчас вот-вот подадут жареного верблюда. Вы ели когда-нибудь жареного верблюда?

– Не ели, – сказала Мария Павловна.

– Даже не мечтали, – сказал Павел Иванович, ощущая на спине липкий пот после того, как дочка назвала маршала Колбасаном.

– Я не буду жареного верблюда, – заявила Геля, решившая, как видно, сегодня вместе с сестрой свести родителей на тот свет. – Верблюды такие хорошие! Они всё возят, зачем же их есть? И они колючки едят, у них мясо должно быть колючее.

– Да что ты, деточка, у них мясо вкусное-превкусное, – схватил её за талию держатель величия и стал слегка подбрасывать. – Вот так, вот так, чтобы место в животе улеглось. А у меня старший мальчик, а младшая тоже девочка. И жена очень красивая. Точь-точь, как у тебя, друг мой дывынтындант. Жаль, что ты не пьёшь и не куришь.

Жареная на вертеле верблюжатина и впрямь оказалась необычайно вкусная, мягкая, сочная. Похожа на конину, но по мягкости – на нежную телятину.

– Очень полезно, – весело работая челюстями, нахваливал Чойбалсан. – Особенно попробуйте мягкие ступни. Помогает молодости. Будешь есть верблюда, никогда не состаришься. И жена будет всегда тобой довольна. Моя жена мной очень довольна. А как она похожа на мою мать! Вот у тебя, дывынтындант, отец и мать живы?

– Живы и здоровы, – ответил Драчёв. – Живут в Осе. Город такой.

– Оса это пчела, – сказал Чойбалсан.

– Что вы, товарищ, – умехнулась Ната. Только бы снова не назвала его Колбасаном! – Оса это оса, а пчела это пчела. Они даже к одному отряду не относятся.

– Наточка, попробуй верблюжатинки, – попытался отец заткнуть ей рот пищей, пока она ещё чего-нибудь не ляпнула. – Геля, а ты почему не ешь?

– Не хочу, она колючая, а верблюдики такие милашки!

Держатель величия продолжал веселиться, покуривая трубку и попивая архи. Стоило дождаться, когда он отвлечётся, и отправить жену и детей домой, но он никак не отвлекался, а пялился на Марию Павловну, вероятно сравнивая её со своими женой и матерью.

– У тебя сколько братьев и сестёр? – спросил он Драчёва.

– Семь братьев – Александр, Семён, Василий, Иван, Михаил, Николай, Дмитрий и три сестры – Нина, Елена, Лидия.

– И все живы?

– Старший Александр погиб на войне с Польшей.

– Всё равно много осталось. А нас три брата. А отца никогда не было. Мать от разных мужчин рожала. Думаешь, почему я Хорлогийн? Это не отчество, а матчество. Мать звали Хорлога. Вот у Сухбаатара отец был Дамдин, по нему отчество – Дамдины Сухбаатар. А у кого отца не было, дают матчество по имени матери. Я – Хорлогийн. Эх, брат, ты не знаешь, как это без отца расти! – И он вдруг всплакнул и обнял Драчёва, прижался к нему, как беззащитное дитя. Ната и Геля пожалели его, подошли и обняли. Чойбалсан погладил их по головкам, встрепенулся, глянул орлом: – А что это у нас песня не звучит! – Он хлопнул в ладоши и приказал петь песню о Чингисхане, и сам принялся подпевать.

– О чём эта песня? – спросила Мария Павловна, когда пение затихло.

– О том, что не важно, кто твой отец, а важно то, кто ты, – ответил держатель величия. – В Монголии постоянно пытаются возродить обычай почитать человека за его предков, по роду-племени. Но когда появляется великий правитель, он отменяет этот вредный обычай и выше всего ставит то, какие у человека качества. В песне и поётся о том, как Чингисхан ценил людей по их достоинствам, а не по знатности. Ведь таким же был в России царь Пётр. И такой же сейчас Сталин. Я тоже не смотрю, у кого какой отец или дед, а какой ты сам, какую пользу приносишь. Так ты говоришь, приготовишь хуушуры лучше? – с вызовом спросил он Марию Павловну.

– Завтра же, – тоже с вызовом ответила она. – Во сколько принести?

И на другой день ни свет ни заря она уже месила