«Я – 11-17…». Ленинградская зима - Василий Иванович Ардаматский

Акселя догнал посыльный с узла связи:

– Вас срочно просит к телефону Рига…

Это, конечно, молодчина Лебеншютц – он всегда славился тем, что умел быстро поворачиваться, в офицерской школе его не зря звали Молнией.

Аксель взял трубку, назвался и услышал знакомый голос Лебеншютца.

– Ты извини меня, но из твоей радиограммы я не совсем понял, чего ты от меня хочешь? – не здороваясь, начал Лебеншютц, и в его голосе Аксель почувствовал какую-то напряженность.

– Мне нужен совет. Я ведь подчинен тебе, – ответил Аксель.

– Признание важное, но запоздалое. Я вижу: московская мода докатилась и до тебя.

– Какая еще мода? Что ты говоришь?

– Ах, ты не знаешь? – иронически сказал Лебеншютц. – В названном районе стало модным, когда речь заходит об ответственности, искать товарищей, чтобы разделить с ними эту ответственность.

– Слушай, Карл, мне нужна не твоя ответственность, а твоя санкция.

– Об этом я и говорю, – ответил Лебеншютц.

– Я не понимаю тебя…

– Гораздо важнее, что тебя не поняли русские. На них тебе и следует пожаловаться адмиралу.

– Спасибо за совет. Оставляю за собой последнюю надежду, что ты пьян. – Аксель с остервенением швырнул трубку…

Дмитрий Гладышев стоял в замороженном трамвайном вагоне – решил, что там будет все же теплее. Действительно, обжигающий ветер туда не проникал, и какое-то время он чувствовал большое облегчение. Но теплее все же не было. Все металлическое и даже деревянное, казалось, вобрало и сконденсировало в себе невозможный холод, только прикоснись, и тебя пронижет искра холода.

Дмитрий очистил ножом кусочек стекла – через него хорошо были видны ворота и через них – часть двора, где подъезд. Стекло все время затягивало ледяной коркой, и надо было его беспрестанно расчищать. И все-таки в трамвае лучше. Можно шагать, даже бегать вдоль вагона. Но сколько сил у голодного человека, чтобы без конца заниматься такой гимнастикой? Дима ходил, смотрел в дырочку, бегал, приседал и, колотя нога об ногу, снова приникал к ледяному стеклу.

Прошел час.

Дмитрий перебрал в голове все способы, какими он мог сообщить о себе Прокопенко, но ничего не придумал.

Мороз… На глазах уменьшается дырочка в ледяном окне…

И там мороз… Он не хотел думать об этом, но ясно, как в жизни, видел внутренним взором поленницу из мертвых, и невольно пронеслось в голове то, что было позавчера… Прокопенко разбудил его в шесть утра, сказал, что надо ехать к отцу на завод – сейчас будет машина. Он ничего не объяснил, но Дмитрий понял – что-то с отцом…

Ехали час, а показалось – целый день. В проходной пропустили по служебному пропуску, сказали, что в литейном цехе его ждет секретарь парткома.

Очутившись на заводском дворе, Дмитрий остановился в изумлении: завод работал, завод жил. Слышался гул работающих цехов.

Огромная дверь здания, мимо которого шел Дмитрий, вдруг с визгом отодвинулась, и стало видно неправдоподобно синее пространство цеха и в нем повсюду россыпи голубых молний электросварки. Ремесленники с криком выкатили из цеха тележку со снарядными стаканами. Ребята облепили тележку, она промчалась по рельсам поперек двора и въехала в открытую дверь другого цеха.

В литейном цехе Дмитрия встретил секретарь парткома – пожилой человек в военной форме, но без знаков различия на петлицах.

– Плох твой отец, – сказал он. – Но запретил мать беспокоить. А она вчера тут была, умоляет перевезти его домой. Мое мнение – просьбу матери надо выполнить. Мы дадим машину, людей…

Дмитрий шел за секретарем парткома по бесконечным коридорам и лестничным переходам. Секретаря то и дело останавливали какие-то люди, но он бросал на ходу: «Я занят», и они шли дальше.

Когда они спускались по лестнице, он вдруг остановился.

– Я с твоим отцом тридцать лет рядом, – сказал он, чуть раскрывая бледные тонкие губы. – Все с ним пройдено… Придет час… мы имя его… – Голос у него осекся, он как-то беспомощно втянул голову в плечи и, тяжело ступая, пошел вниз.

В комнате, куда они наконец пришли, было тепло и сильно пахло лекарствами. Отец лежал на раскладушке – маленький, незнакомый. Его будто съежившееся, в сетке морщин, лицо заросло серой щетиной. Глаза были закрыты потемневшими веками, маленькие, узловатые, темные руки недвижно лежали поверх одеяла, вытянутые вдоль тела.

– Без сознания… – сказала какая-то женщина в белом халате.

Дмитрий наклонился.

– Папа… папа… – негромко позвал он.

Отец лежал неподвижно.

– Отец, это я… – громче сказал Дмитрий.

И вдруг веки старика чуть приоткрылись, и он внятно сказал:

– Домой…

Дмитрий держал его на руках, как ребенка, – в ватнике и одеяле он был до ужаса легкий. Помощь – два мальчишки-ремесленника сидели рядом с шофером. Один все оглядывался назад, будто и вправду хотел помочь Дмитрию, и потом тыкал лбом в спину другого, сидевшего у него на коленях.

Больница матери была на пути к дому. Она ничего не спрашивала, села рядом с сыном.

Они внесли отца в дом, мать раскутала, уложила его в постель. Растопила книгами плиту, поставила чайник, достала из комода пакетик с сушеной малиной и заварила.

Дмитрий держал отцу голову, а она с ложечки стала поить его. Он не разжимал рот, губы его были неподвижны.

Вдруг Дмитрий почувствовал, что он хочет повернуть голову к матери, и помог ему. Отец открыл глаза и отчетливо сказал:

– Оль… Ты ребят…

Это были его последние слова…

Мать не заплакала, не закричала, она посидела около него на постели, точно не сознавая, что произошло. Потом молча, спокойно и неторопливо стала делать все, что положено в таких случаях с умершим: положила на глаза пятаки, обмыла и стала одевать. Дима достал из шкафа новый черный костюм с орденом Ленина на лацкане. Они положили его на стол и потом сидели возле весь вечер и всю ночь. И за все это время не сказали ни слова друг другу.

А утром все так же молча завернули его в простыню, положили на саночки, легкого, странно плоского, и повезли.

На городской окраине стоял барак с сорванной крышей – точно четыре кирпичные стены. Вокруг в несколько рядов лежали мертвые ленинградцы. Здесь они терпеливо ждали, когда придут саперы и начнут аммоналом взрывать для них гигантские могилы.

Они положили отца поближе к стенке… Было это все или не было?..

Дмитрий тащил за собой пустые саночки и все еще не мог охватить сознанием то, что произошло… Но санки бились о ноги… И он только что был там… Сознание не хотело принимать, что там был оставлен отец,