Левая рука ангела - Валерий Георгиевич Шарапов

Валерий Шарапов

Левая рука ангела

Серия «Майор Шип. Принципы чекиста Ивана Шипова»

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Жара в последние два дня обрушилась на столицу небывалая – даже старожилы не припомнят такой. В этот день, 13 июля 1951 года, ртутный столбик лихо устремился вверх и уверенно преодолел отметку в тридцать градусов.

Капитан Китаев судорожно вздохнул, пытаясь восстановить дыхание и вернуть бешено стучащее, стремящееся выпрыгнуть из груди сердце в положенные ему границы. Дышать было тяжело. Пот ел глаза и будто распирал тело изнутри.

Но стоящему напротив него человеку было куда хуже. Пот не просто струился по его лысине, а тек ручьями. Было в этом что-то противоестественное. Как и выражение лица, где дисгармонично сошлись полное равнодушие с какой-то жгучей потаенной страстью, радостная эйфория – с кипящей злобой.

– Мешок на землю, руки за голову. – Китаев, которого вся причастная к темной стороне бытия Москва знала как стального опера Московского уголовного розыска по прозвищу Дядя Степа, выразительно взмахнул потертым и надежным, как молоток, пистолетом «ТТ».

Лысый посмотрел на него с радушной добротой и произнес:

– Не-е-ет, не отдам. Не твое…

– Слышь, клоун бродячий, я церемониться не буду. Сейчас прострелю тебе ноги, а до отделения милиции тебя санитары донесут!.. Ну, бросай!

Рот лысого растянулся в улыбке – еще более широкой, хотя куда уж шире – и так как у Буратино, увидевшего папу Карло с луковицей и пятью сольдо.

– Ты злой. Ты черный, как сам черт, – забормотал он невнятно, отступив еще на шаг к кустам, за которыми был небольшой обрыв, уходящий в медленно текущие воды Яузы. – Я добрый. Я рука добра. А зло… Зло не должно иметь руки.

Что это с ним? Псих? Несомненно. Но в голову Китаева пришло более точное слово – одержимый!

Лысому на вид было лет сорок – высокий, поджарый, в белой рубахе навыпуск и парусиновых штанах, в сандалиях – в целом совсем обычный, ничем не примечательный. Вот только рубаха его была в крови. Притом в крови чужой.

Не обращая внимания на угрозы, будто делая какую-то монотонную, но ответственную работу, лысый развязал веревку на холщовом мешке, встряхнул его. И из мешка выпало нечто.

Китаев содрогнулся, разглядев, что это. На земле лежала отрезанная кисть человеческой руки.

По коже пополз мороз. Капитан на миг отвлекся. И пропустил тот момент, когда в руке лысого оказалась отвертка – а это не только рабочий инструмент, но и острие, которое отлично входит в человеческое тело.

Китаев прикинул, что противник сейчас бросится на него в атаку. Их разделяло каких-то три метра. Нет, не успеет допрыгнуть – пуля быстрее. И с такого расстояния не промахнешься. Вот только этот человек нужен ему живым, чтобы ответить на накопившиеся вопросы по нескольким нераскрытым делам.

Но лысый не стал бросаться на оперативника. Он имел другие планы.

– Ты злой! Тебе воздастся… И мне воздастся!..

После этого сжал покрепче рукоятку отвертки. Для верности положив поверх вторую ладонь.

Довольно крякнул. И вогнал с видимым удовольствием острие отвертки себе в шею…

Глава 2

За окном моей квартиры, грустно опустевшей без бросившей меня жены и уехавшей с ней дочери, безраздельно властвовал дождливый и холодный конец сентября 1952 года. Только что была теплая хорошая погода, и в один день пришел промозглый холод. Небесные хляби отворялись то больше, то меньше – от мелкого моросящего дождя до ливня. Влага превращалась в грязь, распутицу и слякоть.

Слякоть – она выросла до космических масштабов, потеснив все вокруг. Слякоть в душе. Слякоть на улице. На работе. Черт ее возьми! Хотя чертей нет, значит, и взять некому. Придется самому плыть в этой слякоти, в одиночку. Точнее, уже не в одиночку, а в компании со старым приятелем.

– Ты домучаешь, наконец, эту рюмку? – нетерпеливо поинтересовался Заботкин. – А то мне даже неудобно.

Я скривился и пригубил грузинский коньяк какой-то сильно длительной выдержки под названием «Вардзия».

– Майор Шипов, ты мне совсем не нравишься. Ты смотришь в рюмку, но не можешь в нее нырнуть. Это плохой признак, – заботливо посмотрел на меня Заботкин.

– Никогда не нырял в рюмку для поднятия тонуса, – огрызнулся я.

– В том твоя и беда. Когда из Европы в Россию завезли водку, она продавалась как лекарство. И знаешь, не зря.

– Ох, да ладно, – я плеснул ему еще коньяку, чтобы занять хоть чем-то и увести от любимого занятия – описания всяких психологических нарушений человеческого сознания и способов борьбы с оными.

Но гость, неожиданно отодвинув рюмку, внимательно посмотрел на меня:

– И давно тоскуешь?

– С детства.

– Не дурачься, Иван.

– Да какой тоскую? Ну, настроение пасмурное, как и погода.

– И служба. Сослан за героический подвиг с глаз долой. И теперь весь мир не мил. Правильно?

Я лишь кивнул. Да уж, за такой результат, как по последней моей разработке, ордена дают, а не обещают на Колыму сослать. Но Заботкину-то откуда про все это знать?

– В общем, аппетита нет. Ничего не хочется. Подавленное состояние и тьма вокруг. Так? – профессионально четко и точно, как и положено психологу, перечислил Заботкин.

– Да ладно щеки надувать, – бросил я как можно небрежнее. – Я тебя пригласил, чтобы потрепаться ни о чем и выпить отличного коньяка без повода. А ты тут из себя доктора Айболита строишь?

– Айболит был ветеринар, – улыбнулся Заботкин так широко и искренне, как умеют только матерые и циничные психологи.

Хуже всего, что он кругом был прав. Подавленное состояние. Мрак вокруг. А еще был страх. И больше всего меня пугало само минорное состояние. В моей жизни бывали времена куда хуже, опаснее и беспросветнее. И грязь, и кровь, и смерть в затылок дышали. И никогда я не опускался в зеленую тоску. А сейчас как накрыло. И это было постыдно. Но поделать с собой ничего не мог – окружающее давило меня, гнуло.

– Ты прям отражение своей фамилии, Никита. Все не спишь, о чужих душах заботишься, которые, кстати, потемки, – насмешливо произнес я.

– Господи, тоже мне, уравнение Планка. У тебя переутомление. Переживания от служебных и семейных невзгод. Возрастная переоценка ценностей и пересмотр кумиров. Расшатанные ориентиры. Почитай учебники – классическая и примитивная психогенная депрессия.

– Ох ты ж слов набрался.

– Учиться, учиться и учиться, как завещали классики марксизма-ленинизма… Хочу