Левая рука ангела - Валерий Георгиевич Шарапов

– Да какое тут к едреной бабушке веселье! – с готовностью взорвался Дядя Степа. – Все будто взбесились. Погода, народ! Жмурик за жмуриком. То поножовщина! То бытовуха! То уголовные толковища! А тут еще этот твой высокопоставленный труп.

– Чего это он мой?

– Где большие начальники – там и контрразведка. Скажи, не так!

– Ладно бурчать. Поехали. – Я кивнул в сторону Заботкина. – Этот товарищ с нами. Он хорошо знал убитого. Заодно и опознает.

Дядя Степа с сомнением посмотрел на психолога. Потом махнул рукой:

– Да давай уж в салон! Тут в водяного с вами превратишься!

Мы втиснулись в узкую в плечах «эмку». Дядя Степа перед тем, как усесться на переднее сиденье рядом с водителем, снял шляпу и стряхнул с нее воду – набралось ее там немало. Еще недавно он таскал исключительно длинную матерчатую куртку и блатную кепку, внешне сливаясь со своим беспокойным уголовным контингентом до полной органичности. И вот теперь плащ с фетровой шляпой. Наверное, в начальники метит.

Машин на улицах в воскресенье почти не было. Грузовики сплошным потоком начнут завтра ранним утром свое неумолимое и рассчитанное, как часы, движение, снабжая гигантский город продовольствием, товарами, сырьем – в общем, всем. Черные лимузины пока еще стоят в гаражах и терпеливо ждут своих хозяев, которых надо будет развозить по конторам и министерствам. Сегодня же выходной. Притом мутный, мокрый, будто вопящий – сидите дома, отдыхайте и не высовывайтесь.

Ехать нам пришлось на окраину Москвы, где наползающий многоэтажный город вступил в обреченную на победу схватку с окрестными деревеньками и частными строениями. Возводились семи-восьмиэтажные жилые дома, из стороны в сторону водили своими длинными клювами гигантские подъемные краны – стройке любое, даже самое мокрое, воскресенье нипочем.

Усатый и хмурый водитель «эмки» пару раз заехал не туда. Выматерился с чувством. Затормозил. Вытащил карту. Сверился, старательно водя по ней пальцем. И снова по газам. Вот мы свернули на прямую улочку, состоящую из деревянных строений, доживающих последние дни, – из большинства уже были выселены жильцы.

Машина застыла у дощатого деревенского домика на три окошка. За ним – небольшой участок с яблонями и сараем. Покосившийся местами штакетник. Все не то чтобы запущено, но сразу было видно – постоянно тут не жили.

– Это родовое гнездо твоего Хазарова, – Дядя Степа настырно продолжал именовать убиенного моим, в глубине души надеясь, что мы все-таки заберем это дело в свое производство. – У него просторная квартира в Москве. И еще этот дом от отца.

Теперь понятно. Никакая это не подмосковная дача ответственного работника, а идущий под снос кусок чьего-то детства, который до последнего поддерживали и сохраняли в относительном порядке, но время его вышло.

– Чего он сюда в такую погоду приехал? – спросил я.

– Да кто его знает. Дом под снос. Может, так прощался с ним. Под шум дождя и в одиночестве.

– Или была назначена какая-то встреча. Тайная, – предположил я.

– Или интимная. Седина в бороду, бес в ребро, – скривился Дядя Степа в злой усмешке.

Заботкин хмуро посмотрел на него, хотел сказать что-то колкое, но сдержался.

Около дома стоял синий автобус с надписью «Милиция», автомашины патрульной службы и скорой помощи. И проходила так хорошо знакомая и будто вытягивающая свет и оптимизм из окружающего пространства процедура – осмотр места убийства. Совсем недавно здесь произошла трагедия, и воздух от этого сгущался и наливался изначальной злобой и тоской несовершенного мира.

Я встряхнул головой. Что-то совсем чувствительный и падкий на лирические переживания стал. Хорош рефлексировать, пора работать.

Осмотр места происшествия близился к концу. Привычная толкотня – следователь, эксперт-криминалист, медик, местный угрозыск. Все достаточно унылые, поскольку тут убийство, совершенное в условиях неочевидности, да еще не какого-то бродяги или алкоголика, а важного ответработника, связанного с оборонной промышленностью. Значит, их будут песочить и не слезут, пока преступники не будут установлены. А раскроется дело или не раскроется – это еще бабушка надвое сказала.

Выйдя из машины, я чуть не утонул в луже, ботинок провалился в грязь. Чертова погода! Чертовы бандиты!

Нас тут не особо ждали и не слишком нам обрадовались. Следователь аж скривился, как от зубной боли, увидев мое удостоверение. Хотя нечто подобное он и ожидал.

Я сказал ему, что привез человека, который может опознать погибшего. И следователь кивнул:

– Пошли.

По уголовно-процессуальному закону для опознания предмет предъявляется в числе еще двух похожих, чтобы обеспечить объективность выборки. Единственное исключение – опознание трупов. Те предъявляются в единственном экземпляре. Иначе процедура выглядела бы совсем кощунственно.

Санитар выдвинул носилки с телом из белого, с красным крестом на боку, массивного «ЗИМа», колеса которого тонули в грязи. Приподнял простыню.

Психолог судорожно вздохнул. Потом кивнул:

– Он!

– Назовите, кого и по каким признакам вы опознали.

– Антон Альбертович Хазаров.

Следователь, задав еще несколько уточняющих вопросов, удовлетворенно кивнул и отправился в автобус – завершать протокол и заносить в него данные Заботкина. А я присмотрелся к убитому.

Ну что, ничего хорошего. Изуродовано лицо – следы порезов и побоев. Видимо, прилично измолотили. Пытали?

– Какие еще телесные повреждения? – спросил Дядя Степа.

– Да вот. – Санитар сдернул простыню.

Труп был без кисти левой руки.

– Вот же… – прохрипел сдавленно, или, скорее, простонал, Дядя Степа. – Ручечник объявился! Снова. Но как, ешкин кот!..

Глава 4

Часом позже мы сидели и пили крепкий чай в кабинете начальника районного угрозыска. Дядя Степа был чернее тучи. И угрюмо излагал диспозицию:

– Ручечник. Серийщик. Первое убийство три года назад – в речной пойме на юге Москвы. Жертвой стал какой-то бродяга. Убит топором или похожим рубящим инструментом. Голову почти что отсекли. И там впервые убийца оставил свой автограф.

– Автограф? – приподнял я бровь.

– Ну да. Напоминание о себе. Знаешь, как пишут на заборе – «здесь был я». Только вместо надписи на заборе – метка. Знак. У Ручечника это отрубленная рука жертвы. Точнее, кисть руки. Обязательно левой.

– Ну да, – закивал согласно начальник местного розыска – полноватый, уже пожилой седой мужчина. – Заявляют так о себе всему миру! Вон он я, мучитель и душитель! Бойтесь меня и тешьте мое тщеславие!

– Примерно так, – кивнул Дядя Степа. – Хотя на самом деле что у них в башке – одному дьяволу известно. Но большинство из них не просто хотят удовлетворить безумные садистские желания. Они хотят славы.

– Какая-то не слишком громкая слава, – возразил я.

– В корень зришь, – похвалил Дядя Степа. – Одна из причин, почему у нас мало таких маньяков, – им просто негде заявить о себе. Нет трибуны. Это на Западе раздувают любое такое убийство как