Дальше живут драконы. Том 1-2 - Александр Афанасьев

Воронцов дождался, пока Тау выйдет из редакции. Пока он поймает рикшу — типичный, местный, мотоциклетный рикша, спереди сидение на двух пассажиров, сейчас все больше рикш велосипедных. Присвистнул.

Тау не обернулся.

…

— Дружише…

Понятно, что Тау его заметил. Но вида не подал. Они больше часа кружили, прежде чем решили что — можно. Воронцов привез в подарок — несколько кассет шведской пленки для фотоаппаратов и несколько свежих батарей. И то и то было втридорога, если вообще было.

Они обнялись

— Как ты тут?

— Жив, как видишь. Ты что здесь делаешь?

— Работа…

— Ясно…

Воронцов выдавал себя за инспектора международной миссии. В это никто не верил — но все делали вид, потому что тут так принято. Здесь привыкли держать при себе то, что думаешь — любой мог оказаться осведомителем Сопротивления, одно слово могло погубить и тебя и всю твою семью…

— Ты сегодня занят?

— Да как всегда. Для друга время найдется.

— А место?

Тау задумался

— Все закрыто. Хайнц-57, турецкие бани… всё. Остался только привал матушки Лао.

— Пошли к матушке…

…

У матушки — конечно, был тот еще притон. Лучший из худших, так сказать.

Сама матушка была китаянкой, беженкой. Здесь, на побережье — китайцев не любили, но терпели, как терпели матушку. Немалые суммы, которая она отстегивала полицейскому начальству в лучшие годы этого места и этого города — весьма способствовали этому терпению. Место это было ориентировано на китайцев, которые рассыпались по всей Азии, и держали торговлю и ростовщичество как в Европе евреи. И на экспатов, которые хотели хоть на пару часов сбежать из жестокой реальности — в мир опиумного забвения. Сейчас это место дышало на ладан — матушки не было в живых, а японские офицеры сюда не ходили. В японской армии за употребление наркотиков — смертная казнь…

Тем не менее, у матушки было еще прилично — здесь привыкли к европейцам, и если вы, к примеру, снимали пиджак с бумажников внутри — то вы и получали обратно пиджак с бумажником внутри…

Седой служка с поклоном принял их верхнюю одежду и проводил в номера. Принес принадлежности начал разжигать трубки. Густой, маслянистый запах заполнил комнату, на кончике иглы — потрескивал коричневый шарик…

Воронцов умел курить опиум так чтобы не слишком пьянеть — для этого надо было просто не вдыхать отравленный дым. Но все равно, рассудок мутился — опиум ни для кого не проходил бесследно.

Тау же, получив свою трубку, вдохнул дурман крупным, жадным, глотком. Как и все вьетнамцы — он спешил поскорее уйти из этого мира в мир фантазий и грез, в мир, где все хорошо, где нет ни продажных копов, ни выпотрошенных старост, ни сгоревших джипов…

Они оба курили. Воронцов не спешил — он понимал, что наркотик развяжет язык сам, без вопросов

Тау курил и задумчиво смотрел в потолок

— Знаешь, друг… бывает, что ты так сильно хочешь чего-то… так сильно хочешь, что перестаешь задумываться, а что потом? Что потом? Как ты будешь жить после того как получишь что ты хочешь?

…

— Так и мы. Мы так сильно хотели независимости, что не задумывались над тем, а что потом то? С кем мы идем по этому пути, и что он потребует за помощь.

— Без японцев вы не победили бы.

— Победили? — Тау бессмысленно улыбался — это, по-твоему, победа?

Его лицо исказилось от злости

— Это ты считаешь победой?

Воронцов не ответил. Прислужник принес еще по трубке. Капелька коричневого вещества обещала избавление от мерзости бытия хотя бы на время

— Японцы…

…

— Знаешь… любому народу нужно самоуважение. Да, самоуважение.

…

— Ваш Христос не такой уж плохой Бог если подумать. Мы не имели ничего против него кроме того что он был ваш Бог. И мы боролись с ним как могли…

Воронцов вспомнил — монастырь, сложенные рядком трупы монахинь…

— Зато теперь нас угнетают местные. И что самое страшное — у нас больше нет сил сопротивляться.

— Ты работал на Вьетконг? — спросил Воронцов.

— Конечно — улыбнулся Тау — иначе меня бы убили.

Злости не было. Скорее бессилие. Он много чего повидал… Вьетконг мог убить всю семью за отказ присоединиться к сопротивлению. Старост в деревне обычно привязывали к дереву и выпускали кишки.

Чем стал Вьетнам? Символом бессмысленного насилия? Но почему бессмысленного-то? Для Вьетконга оно как раз дало результат — они пришли туда, куда и шли. Бессмысленным оно было как раз для нас.

— Как думаешь — осторожно спросил Воронцов — если японцы будут набирать армию чтобы идти на север, многие партизаны присоединятся?

— Нет.

— Но почему?

Тау еще раз затянулся, перед тем как ответить.

— Потому что мы ненавидим японцев на самом-то деле. Больше японцев мы ненавидим только китайцев. Когда японцы завоевали Китай и сделали китайцев своими рабами — мы полюбили их, Но только до той поры, пока они не решили заодно сделать рабами и нас.

Тогда какого хрена? — чуть не закричал Воронцов — какого хрена вы пятнадцать лет воевали с французами и столько же с американцами? Какого хрена было все это — зверства, сожженные джунгли, убийства? Ради того чтобы возненавидеть очередных «хозяев»? Что вам мешало просто посмотреть на север и понять кто такие японцы — до того как они приперлись сюда?

Ведь мы ничего такого не хотели. Ни САСШ, ни Россия никогда не заявляли о том, что собираются превратить Вьетнам в часть своей территории. Мы пытались вам помочь построить нормальное государство именно для того чтобы сюда не пришли японцы. Все ведь началось с противостояния христианства и буддизма, с того что буддистский монах просто сжег себя на перекрестке в знак протеста. Никто не хотел уничтожить буддизм полностью, среди подданных нашего Императора есть и буддисты. Неужели оно стоило того, а?!

Но капитан ничего этого не сказал. Он держал трубку в руке и смотрел, как она тухнет.

— Многие уехали? — спросил Воронцов.

— Ну как…

…

— В первое время и в самом деле многие уезжали. На джонках, на кораблях. Некоторые племена американцы вывезли полностью. Сейчас… многие уже свыклись. Привыкнуть можно почти ко всему.

— Особенно с этим.

— Да, с этим… с этим.

…

— Вы, европейцы нас не понимаете. Вы запрещаете это, говорите что это яд. Но для нас это никогда не было ядом

— А что же это…

— Сказка… вот представь себе обычного крестьянина. У него нет ничего, он никогда не был за пределами уездного центра. Все что он видел в своей жизни — своего