Берег суровых штормов - Сергей Иванович Зверев

Андрей с интересом смотрел на друга. А тот помолчал, собираясь с мыслями.

– И вот я там. Хожу между этими квадратами, треугольниками, чувствую себя полным идиотом. Все вокруг такие утонченные, рассуждают о «потоке сознания», а я думаю, как бы из этого зала при штурме лучше выйти. И вижу ее.

Пашка повернулся к Давыдову, и в его глазах горел тот самый огонь, который Андрей видел только в самые напряженные моменты боя. Но сейчас это был огонь совсем иного свойства – живой, теплый, ликующий. Хотя в нем был привычный азарт победителя.

– Она стояла перед огромным полотном, таким, знаешь… все в малиновых и синих пятнах. И не просто смотрела, а вглядывалась, сжав в руке программу, губы чуть шевелились. А сама… Худенькая, в простом синем платье, коса толстая, через плечо перекинута. И какая-то удивительная ясность в лице. Никакой этой светской напускной восторженности. Я, как дурак, подошел и говорю первую глупость, которая в голову пришла: «Простите, вы не подскажете, что художник хотел этим сказать? А то я, честно говоря, ничего, кроме хаоса, не вижу».

Пашка рассмеялся низким, грудным смехом и красноречиво покрутил пальцем у виска. Ясно, умнее он ничего придумать не смог в тот момент и прекрасно это понимает.

– А она на меня так внимательно посмотрела, глаза у нее зеленые, как лесные озера на рассвете, и говорит совершенно серьезно: «А вы не ищите смысл. Попробуйте почувствовать цвет. Вот этот малиновый – он же кричит от боли. А синий – его успокаивает. Это не хаос. Это диалог». И пошла рассказывать. Голос у нее тихий, но такой уверенный. Я слушал и понимал, что проваливаюсь. Словно на минном поле, где каждая твоя привычная опора отказывает.

Давыдов слушал, не перебивая. Он сейчас думал даже не о Пашке, не о том, что его друг чувствовал в тот момент. В его мире, состоящем из приказов, координат и четких задач, эта история казалась сказкой, пришедшей из другой, неведомой галактики.

– Потом было самое сложное, – продолжил Листовой, и его лицо снова стало серьезным. – Я ей не сказал, кто я. Сказал, что я… инженер. Что работаю с коммуникациями. Боялся спугнуть. Ты-то теперь знаешь, что Мария – реставратор, работает с книгами в исторической библиотеке. Весь ее мир – это тишина, пыль веков и тонкая, почти ювелирная работа. А мой… мой мир – это грохот, грязь, адреналин и необходимость иногда… ломать. Вот до сих пор вспоминаю, думаю и удивляюсь. Как эти миры могли совпасть?

Пашка вдруг опрокинул стаканчик с виски и, кажется, не почувствовал его вкуса. Он вздохнул, провел рукой по лицу и заговорил снова.

– Месяцы встреч, прогулок, разговоров. Я врал ей, Андрей. Врал о командировках, о работе. И с каждой ложью внутри все больше разъедало. А потом случилась та история на границе с Афганистаном, помнишь? Мы тогда на трое суток пропали без связи. Вернулся я… а она ждала меня под моим окном у подъезда. Бледная, как полотно. Глаза заплаканы. И говорит: «Я все знаю». Оказалось, моя сестра, дура, не выдержала и проболталась. Смотрит на меня во все глазищи и спрашивает, как приговора ждет: «Ты из спецназа, да?»

Тишина в кабинете стала густой, звенящей. Только ровное дыхание бойцов, и даже гула шторма за окнами не слышно. Хорошая была здесь звукоизоляция.

– И что ты сделал? – тихо спросил Давыдов.

– Что сделал? – Павел усмехнулся. – Сказал все. Как есть. Весь свой устав, всю свою правду. Что я капитан Листовой, заместитель командира группы спецназа ГРУ. Что моя работа – это риск, долг и тишина. Что я понимаю, если она сейчас развернется и уйдет. Стоял перед ней, как на допросе, и тоже ждал приговора. А она… а она подошла ко мне, положила ладони мне на грудь, прямо на сердце, и сказала: «Я два дня не спала, думая, кто же ты на самом деле. А ты оказался именно тем, кого я полюбила. Героем. Только не из книжки. Настоящим. Мне нечего прощать. Мне есть чем гордиться». Вот я тогда впервые себя героем и почувствовал. Все вроде работа обыденная была, а тут на тебе – герой.

Давыдов выдохнул и тоже выпил стаканчик виски.

– Маша у тебя молодец, – только и смог сказать он, смотря на друга с новым, глубочайшим уважением.

– Вот так и поженились и живем. Как? Ты же знаешь, что у нас в работе бывают секунды полной, абсолютной тишины перед штормом. Так вот наша жизнь – это обратное. Внешне – тишина. Она реставрирует какую-нибудь книгу XVIII века, я пишу отчеты и рапорта. У нас дома пахнет кофе, старой бумагой и яблочным пирогом, который она печет по воскресеньям. А внутри… внутри у меня этот шторм. Шторм благодарности. Она мой тыл, Андрей. Не точка на карте, а состояние души. Когда я ухожу, я знаю, что есть место, куда я обязан вернуться. Есть человек, который не спит ночами и… чувствует. Она говорит, что чувствует, когда мне тяжело или для меня опасно. И верит, что ее спокойная любовь – как тот синий цвет на картине – способна утишить любой мой малиновый крик.

Листовой замолчал. В комнате было слышно лишь только, как за стеной еле слышно гудит генератор. Давыдов молча поднял пустой стаканчик. Листовой, понимая, сделал то же самое.

– За твой тыл, Паша, – глухо сказал командир.

– За наш тыл, командир, – спецназовец.

Они не стали наливать снова в стаканчик алкоголь. Не время. Они чокнулись, стукнув не стаканчиками, а кулаками, и смяли стаканчики, бросив их на стол. Но в этом жесте было нечто большее, чем просто ритуал. Это было молчаливое признание, что даже у стальных солдат, у тех, кто смотрит в лицо смерти, есть самое уязвимое и самое сильное место – тот самый тыл, где ждут. Где живут. Где любят. Давыдов поднялся из-за стола и вспомнил ту девушку, Лизу, которую привел познакомиться с ним Максим перед отъездом.

«Нет, – подумал Андрей, – мне тоже любая не нужна, мне тоже нужна особенная…»

– Джерри, – Ньюман протянул радисту листок бумаги с коротким текстом. – Как только появится связь, срочно свяжись с командованием и передай эту радиограмму.

Еще не рассвело, но небо над океаном уже светлело. Волнение по-прежнему было сильным, но оставалась надежда, что через несколько часов, хотя бы к полудню волнение уменьшится. В такую погоду сложно не столько выйти в море и плыть по нему, сколько пытаться высадиться на незнакомый берег. Спецназовцы уже бежали к бухте, где покачивались