Мертвая тишина - Анна Денисова

С Денисом сложнее. Рана серьёзная: пуля вошла в правое плечо и вышла с другой стороны, задев мышцы. Он потерял много крови — лицо бледное, почти прозрачное, губы пересохли. Когда его укладывали на диван, он едва не потерял сознание от боли. Сейчас лежит, прикрыв глаза, дышит поверхностно. Но стоит Матвею подойти — слабо улыбается. Видно, что безумно рад видеть брата трезвым: в его взгляде столько тепла и облегчения, что сердце сжимается. Матвей не отходит от него ни на шаг — сидит рядом, держит за руку, время от времени поправляет одеяло, словно боится, что Денис исчезнет, если он отвлечётся. Сделала, что могла. Но с нашими возможностями это ничтожно мало. Надо искать больницу, нужны инструменты и много чего ещё для таких операций.

Дима нашёл машину — старый внедорожник, который чудом оказался на соседней улице. Он гнал как сумасшедший, чтобы как можно быстрее доставить Дениса и спасённых детей в безопасное место. Его руки до сих пор в пятнах грязи и крови — то ли своей, то ли чужой. Он отказывается отдыхать, пока не убедится, что все в порядке.

Они нашли двоих подростков — Пашу и Яну — в логове маньяка. Дети выглядят так, будто прошли через ад: запястья и щиколотки обоих стёрты до мяса, в глазах — пустота. Паша пока без сознания. Яна вздрагивает от каждого звука, её руки дрожат, а на щеках — следы высохших слёз. Она молчит, словно слова застряли где‑то глубоко внутри, не в силах вырваться наружу. Сидит возле Паши, внимательно вглядываясь в его лицо и держит его руки в своих руках.

Я смотрю на них, и сердце сжимается при мысли о том, через какой дикий ужас прошли эти дети. Глаза Яны — как два бездонных колодца боли, в которых утонула вся радость жизни. Хочется обнять её, сказать, что всё позади, что теперь она в безопасности, но боюсь, что слова не дойдут до неё сейчас.

Лена пытается с ней разговаривать — тихо, мягко, подбирая каждое слово. Она садится рядом, берёт её за руку, смотрит в глаза, пытается вызвать отклик. Но пока безрезультатно: Яна словно заперта в своей внутренней тюрьме, из которой не видит выхода.

Надеюсь, что ей удастся вернуть этим детям частичку себя. Что со временем они смогут снова улыбаться, смеяться, мечтать. Что раны в их душах заживут так же быстро, что и на теле. Но сейчас главное — дать им время. Время, чтобы осознать: кошмар закончился. Время, чтобы поверить, что они живы».

_______

Дима, Дима… Мой мужчина… А мой ли? Задаю себе этот вопрос каждый день, и каждый раз внутри что‑то обрывается. Наверное, нет. Понимаю, что это эгоистично — требовать от него, чтобы он постоянно был рядом. Но как удержаться? Как не хотеть этого тепла, этой уверенности, которую он дарит одним своим присутствием?

Он побыл рядом всего один день — короткий, драгоценный миг, когда мир словно замер, позволяя нам просто быть. Мы сидели у окна, пили чай, говорили ни о чём и обо всём сразу. Я ловила каждое его слово, каждый взгляд, каждую улыбку. А потом… Потом он объявил, что идёт освобождать людей из рабства.

Это был удар. Резкий, как пощёчина, выбивающий воздух из лёгких. Я стояла, не в силах пошевелиться, а в голове билась одна мысль: «Опять…»

Я видела, как пошатнулась Карина после его слов. Её лицо вмиг стало бледным, глаза наполнились слезами. Она всегда была сильной, но в тот момент её решимость рассыпалась, как хрупкое стекло. Он так уверен, что с ним ничего не случится, что это пугает до дрожи. Как можно быть настолько спокойным перед лицом такой опасности?

Карина плакала, кричала, умоляла. Её голос срывался на всхлипы, руки дрожали, когда она хватала его за руки, пытаясь удержать. Но он остался непреклонен. Мягко, но твёрдо, как он умеет, успокоил её. Прижал к себе, погладил по волосам и сказал, что ему ничего не угрожает. Его голос звучал так уверенно, что на мгновение даже я поверила. Но только на мгновение.

Я даже не стала возражать. Понимаю, что это бесполезно. Слова растворятся в воздухе, как дым, а он всё равно сделает по‑своему. Потому что для него это не просто выбор — это долг. Это то, что он считает правильным, то, ради чего готов идти вперёд, несмотря ни на что.

С ним ушли практически все мужчины. Остались лишь те, кто не мог идти: раненый Денис, который ещё не оправился после боя, Матвей — он ещё не оправился от запоя, руки его дрожат до сих пор, — и Виктор Алексеевич с Егором.

Светлана тоже уехала с мужчинами. Перед отъездом она коротко, без лишних слов, объяснила свой выбор: «Я когда‑то проходила курсы первой медицинской помощи. Там могут понадобиться мои руки». В её голосе не было ни пафоса, ни желания произвести впечатление — только твёрдая уверенность человека, который знает: он может быть полезен.

Я рвалась поехать сама. Мысль о том, что я остаюсь в тылу, когда там, за горизонтом, идёт бой, рвала душу на части. Как могла бы быть там, рядом с "ним".

Но реальность безжалостно вернула меня на место. Здесь — раненый Денис. Его бледное лицо, прерывистое дыхание, лихорадочный блеск глаз. Каждый раз, когда он пытается приподняться, на лбу выступают капли пота. Он держится, старается шутить, но я вижу: силы на исходе.

Ему нужна моя помощь. Не абстрактная, не «когда‑нибудь», а прямо сейчас. Сменить повязку, проверить, не воспалилась ли рана.

Иногда, когда Денис засыпает, я подхожу к окну. Смотрю на дорогу, по которой они ушли, и представляю, как там сейчас: жара, пыль, напряжённые лица, звуки шагов, шорох листвы. Пытаюсь угадать, где они сейчас, что делают, всё ли в порядке.

А потом раздаётся слабый стон Дениса, и я возвращаюсь. К реальности. К своей роли. К тому, что здесь и сейчас я тоже нужна. Может, не так ярко, не так заметно, как там, но без меня — нельзя.

Так и живу: между желанием броситься в бой и осознанием, что мой бой — здесь. У постели раненого.

Теперь в доме тишина. Тяжёлая, гнетущая. Мы все ждём. Ждём новостей, ждём возвращения, ждём чуда. И я снова задаю себе этот вопрос: «Дима, мой мужчина… А мой ли?» И снова не нахожу ответа.

_________

Яна… Эта девочка, бедный ребёнок. Смотришь