Во вражьей шкуре - Александр Николаевич Карпов

со столь опасным и грозным оружием врага навеяла целую массу самых недобрых воспоминаний. Треск и грохот пулеметов, которыми были вооружены немецкие солдаты, никогда не приносил ничего хорошего тем, кто с ними сталкивался. Все пехотное отделение противника действовало как единый механизм со своим пулеметным расчетом. Первые наседали, атаковали, обходили цель, беря ее в охват. Вторые прикрывали их и не давали поднять головы бойцам Красной армии, поражая их плотным огнем.

– Я смотрю, уже все имели дело с этими штуками на фронте? – медленно произнес командир части, лично проводивший с курсантами занятия по изучению материальной части трофейного пулемета.

Строй бывалых бойцов, прошедших огненные схватки с врагом, молчал. Все погрузились в самые страшные воспоминания. Отчего лица стали выглядеть напряженными, губы плотно сжались. На скулах ходили желваки. А еще в едином порыве курсанты как один сжали кулаки, фокусируя взгляд на лежащих перед ними трофейных немецких ручных пулеметах.

– Понимаю вас, товарищи курсанты, – заметил их реакцию майор и тут же добавил: – Но так надо! Того требуют обстоятельства.

После его слов Максиму и остальным пришлось еще не раз на занятиях по огневой подготовке, а потом и на стрельбище части иметь дело с ненавистными всем и каждому в строю немецкими пулеметами. Действия с ними отрабатывались до автоматизма. Руки бойцов постепенно привыкали переносить его с места на место, устанавливать в различные положения для стрельбы, перезаряжать, менять раскаленный от стрельбы ствол, собирать и разбирать механизмы для чистки и смазки. Многие уже умели это делать, освоив свое мастерство еще на фронте, но и они не раз где-то ошибались или просто иногда не знали каких-то более легких и простых приемов работы с немецким оружием.

Во время одного из построений личного состава на плацу командир части вызвал к себе курсанта Вебера, что стоял в строю перед Максимом. Он вручил ему треугольник письма и сразу увел куда-то в сторону, обращаясь с ним не как старший по званию, а словно с близким человеком, что бросилось в глаза абсолютно всем. В тот день до самого вечера никто больше из курсантов не видел его на занятиях и даже на ужине. Гюнтера они застали уже в казарме незадолго до отбоя. То неподвижно сидел на нарах, не шевелился и смотрел, не моргая в одну точку где-то на полу. Лицо его казалось в этот момент мертвецки-бледным. Видя его состояние, никто из курсантов не стал задавать ему никаких вопросов, тихо решив, что тот сам расскажет им позже о причине своего состояния.

Примерно через час Максим положил ему руку на плечо, давая понять, что по-товарищески готов выслушать его проблему. Но Гюнтер молчал. При тусклом свете немногочисленных электрических лампочек в казарме было заметно, что по его щеке медленно катилась слеза. Повернувшись к остальным, ожидавшим развязки ситуации, Максим жестом показал на то, что того лучше сейчас все же не тревожить и оставить в покое.

Утром рядового Вебера в казарме не оказалось. Не было его потом на построении, на зарядке и на завтраке. Лишь во время следования в спортгородок для очередного занятия по изучению приемов рукопашного боя курсанты увидели его, шагающего с вещмешком за плечами, в сторону стоявшего у въездных ворот автобуса, на котором их всех когда-то привезли в часть. Вид у него был подавленный. Он ни на кого не смотрел, не повернулся в сторону товарищей. Двигался, опустив голову, и вскоре скрылся в темном чреве автобуса.

– Рядовому Веберу письмо вчера пришло, – в начале занятия по немецкому языку начал объяснять преподаватель, видя на лицах у всех один и тот же интересующий их вопрос. – В нем сообщалось, что вся его семья погибла от голода в Ленинграде. Эвакуировать в конце зимы удалось только самых младших брата и сестру. Только мальчик умер от истощения по дороге, а девочка уже после. В больнице, куда попала девочка, медсестра со слов ребенка описала все, как было, в письме и отправила его родственникам по имевшемуся адресу. А те переслали его на полевую почту рядовому Веберу.

В классе установилась полная тишина. Курсанты молча переживали за товарища, а заодно каждый из них думал о чем-то своем, так как у многих из них могли находиться близкие родственники там, где сейчас было тяжелее всего, царили голод, оккупационные порядки, падали бомбы и рвались снаряды. Но знать ничего ни о ком никому из них не полагалось. Сообщение о беде, постигшей их товарища, вынудило Максима поинтересоваться его судьбой у преподавателя немецкого языка:

– Герр учитель, – обратился он так, как требовалось в их воинской части, – скажите, рядовой Вебер вернется к нам?

– Нет! – сразу ответил ему тот. – Командование не может теперь допустить его к выполнению тех боевых задач, что будут поставлены перед вами. Психика у него уже надломлена. Такому не место в вашей группе. Впрочем, работа для него уже нашлась. Рядового Вебера направили на курсы военных переводчиков.

Гюнтер был не первым, кто покинул их часть. В самом начале из-за незажившей раны выбыл сержант-артиллерист. Он был единственным, кто не успел получить в штабе немецкое имя и фамилию. Куда его отправили потом, никто не интересовался. Через несколько дней сломал лодыжку во время преодоления полосы препятствий еще один курсант, имени которого Максим не успел запомнить. К концу первого месяца учебы и тренировок курсант по имени Курт при отработке приемов рукопашного боя не смог подняться с земли после того, как его ударили в грудь. Его потом отправили в госпиталь, а всем объяснили, что у него сместился застрявший в теле немецкий осколок. Через пару дней после этого происшествия сломал руку в жестком спарринге еще один парень, получивший в самом начале имя Иоганн. Он же стал единственным, кого из госпиталя вернули назад уже через пару дней. Рука его при этом была закована в гипс. В общий строй он не встал и к занятиям больше не допускался. Работал он теперь в штабе части помощником писаря, отчего все остальные ему даже немного завидовали, прекрасно понимая, что его отправка на выполнение боевой задачи если и состоится когда-либо, то произойдет она намного позже, чем у всех остальных.

В один из дней в середине апреля состоялась обычная плановая помывка личного состава части в бане. Курсанты, как всегда, приняли ее с воодушевлением и энтузиазмом. Пар от горячей воды и запах мыла поднимали общее настроение. Чистое белье приятно облегало расслабленное тело, ранее измученное интенсивными и длительными физическими нагрузками. А оттого ощущение умиротворенности уже не давало одолевать