Во вражьей шкуре - Александр Николаевич Карпов

с переворотами тела на земле, после кувырков, с отскоками в стороны и в падении. На последующие за этим занятия по изучению немецкого языка курсанты шли только после тщательного умывания и чистки формы от грязи – многочисленные падения на землю, прыжки, передвижения ползком по грунту и перебежки давали о себе знать.

Обер-лейтенант, который, как многие из бойцов сделали вывод, довольно хорошо знал разговорную речь врага, теперь сам преподавал им немецкий язык. Занятия он проводил не в классе, в комфортных и привычных для них условиях, а прямо на стрельбище, на плацу или в спортгородке. Там, где посчитал в этот момент нужным провести очередной урок. Все его команды, реплики и замечания звучали теперь только на немецком. Курсанты не роптали, не возмущались и не ругали своего наставника, как это было в начале их подготовки, когда все новое доводилось до них через многочисленные повторения, через надоевшие методы и приемы, через предел собственных сил и личную волю. Приходилось терпеть и, скрипя зубами, делать то, что приказывал преподаватель. Теперь же они, имея базовую подготовку, гораздо легче воспринимали то, что доводил до них обер-лейтенант Шефер.

Настоящего имени своего нового командира они, конечно, не знали, как и не знали подлинных данных ни о ком из всех своих товарищей, кто постоянно находился рядом, спал на соседней койке, сидел за одним столом на занятиях, в столовой во время приема пищи, стоял рука об руку в строю на плацу во время построения. Это немного давило на всех и каждого. Привыкнув в жизни к открытости тех людей, что шли рядом, ведомые судьбой по одному с ними пути, курсанты испытывали неудобство, когда хотелось поделиться чем-то личным, рассказать о своих проблемах, поведать о трудностях или радостях. Но преподаватели, командиры и наставники едва ли не каждый день повторяли в личных беседах с каждым из них, что обмен личной информацией между курсантами запрещается в любом виде. Доводили до всех и каждого, что никаких данных о себе распространять нельзя. А также настаивали на том, чтобы при выявлении слабости характера, проявляемой в желании выговориться и рассказать о личном, немедленно пресекать такие позывы. А еще делать такому товарищу замечание по этому поводу и даже докладывать о произошедшем наверх.

– А если в плен попадете?! – часто поясняли доводимую до всех истину «держать язык за зубами» командир части или старший политрук.

– Специалисты по допросам пленных и пыткам людей могут добиться от вас любых признаний в очень сжатые сроки. У них в арсенале есть самые изощренные приемы. Вывернут из человека наружу все то, что им будет нужно, – пояснил слова старших воинских начальников обер-лейтенант Шефер, когда проводил с курсантами занятие по физическому воздействию на тело человека во время проведения скоротечного допроса.

Для доказательства своих слов он вызывал из строя поочередно нескольких курсантов и на каждом из них демонстрировал какой-нибудь прием болевого воздействия.

Рядовому Васнеру, сдружившемуся с Максимом после нескольких совместных спаррингов в спортгородке части, когда они работали друг против друга, достались от обер-лейтенанта Шефера силовые надавливания на его кистевые суставы, предплечья и мышцы рук. Довольно рослый и физически крепкий молодой человек несколько раз невольно вскрикнул от сильной боли и изогнулся от каждого надавливания офицера на разные части его конечности.

Рядовому Рихтеру – невысокому, коренастому, плечистому и широколицему парню, носившему форму одежды самого большого размера, пришлось испытать на себе приемы воздействия на шею и точки на лице. Не церемонясь с вызванным из строя курсантом, Шефер крепко схватил его пальцами руки за бровь над левым глазом, крепко сжал ее и стал быстрыми движениями делать так, будто поворачивал ее по направлению движения часовой стрелки. Рихтер застонал от сильной боли, зажмурился и тихо завыл под воздействием приема, парализовавшего разом всю волю человека. После этого, не дожидаясь момента, когда солдат придет в себя, он другой рукой сдавил ему сухожилие на шее, оттянув его до предела на себя. Сразу стало всем заметно, что их товарищ испытывает сильнейшую боль. Лицо его искривилось так, будто он одновременно съел что-то очень гадкое и обжегся об очень горячую поверхность.

– Довольно просто, понятно и легко применимо, если это сделать неожиданно и с быстрым отвлечением внимания противника, – прокомментировал свои действия офицер, глядя на лица стоящих в строю курсантов.

Комментируя свои действия, он как бы невзначай оказался прямо напротив стоявшего в строю Максима. Потом повернулся к нему лицо, продолжая что-то говорить, и, не отвлекаясь на посторонние действия, вскинул перед его лицом вперед и вверх левую руку, будто хотел показать ему какой-то предмет, что удерживал в ней. На самом деле пальцы его в этот момент ничего не сжимали. А легкое движение обер-лейтенанта лишь отвело взор парня в сторону. Едва глаза того скользнули вслед за рукой командира, как тот резко, но не очень сильно ударил бойца кулаком другой руки прямо в живот, под ребра, снизу вверх.

У Максима от этого тут же свело дыхание. Он почувствовал спазм в мышцах живота, машинально согнулся от резкой боли и повалился вперед на подогнувшихся в коленях ногах. Солдаты рядом с ним с восхищением смотрели на происходящее и запоминали столь ловко продемонстрированный удар с предварительным отвлечением внимания соперника, о чем и говорил им перед этим обер-лейтенант. Максим в это время ничего не видел и не понимал. Он упал к ногам командира и старался как можно быстрее прийти в себя, встать на ноги и разобраться в причине того, как он поддался на отвлекающий внимание жест и в результате пропустил коварный удар.

В один из теплых майских дней, сразу после начала утреннего построения курсантов на плацу секретной воинской части, вопреки их привычным ожиданиям, командир – майор-пограничник – объявил перед строем, что сегодня никаких занятий не будет. После чего приказал всему личному составу собраться в казарме и помочь старшине с выдачей и распределением дополнительных вещевых наборов. О чем он сказал, было далеко не всем понятно, пока каждый не увидел перед собой типовой немецкий солдатский ранец, служивший совсем недавно своему прежнему хозяину, вероятно, убитому под Москвой или попавшему в плен. По очереди старшина выдал всем по нескольку подсумков для патронов к карабину Маузера, сухарную сумку и набор прочей мелочи, включавшейся в состав амуниции немецкого пехотинца.

Обер-лейтенант Шефер, обходя ряды двухъярусных коек казармы, то и дело помогал своим подопечным советами и рекомендациями по укладке в ранец вещей, по закреплению на поясном ремне принадлежностей и подсумков. Он подходил к каждому и