Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Ту́рро-старший, за семьдесят, глухой, тот самый, что каждое утро сидел у стены общего двора и никогда никуда не ходил. Он и в ту ночь никуда не пошёл.

Ко́нту, одиннадцати лет, один из шести моих гонцов — тот, что бегал на седловину и выучил все четыре знака быстрее остальных.

Ги́нно, пятнадцати лет, пращник со второй позиции.

Ла́ппо, двадцати шести, из тридцатки Кинта, раненный днём в бедро и лежавший у стены, потому что не мог идти.

И седьмым — Ниссо.

Ниссо сидел у стены в общем дворе.

Там, куда его принесли ночью, спиной к стене, с разложенными на утоптанной земле камешками.

Я его не забыл. Я про него помнил.

Я перед выходом назначил к нему человека — Мурро, того самого, которому днём сожгло два пальца и который поэтому не мог держать копьё. Я ему сказал: сидишь рядом, если что — на руках, к террасам, и заставил повторить дважды.

Он и сидел.

А потом мимо двора прошёл Кинт с тридцатью.

Он снимал проход и вёл всех наверх, и по дороге к нему пристраивались все, кто попадался, потому что весь посёлок в ту ночь понимал одно слово: наверх.

Мурро встал и пошёл.

Он не бросил мальчишку. Ему сказали «все наверх», и наверх пошли все, и он пошёл носить воду одной рукой, и он потом всю жизнь считал, что виноват, и я ему двадцать раз говорил, что нет.

Виноват был я. Я поставил к тринадцатилетнему мальчику со сломанной ногой одного человека и не поставил ему замену.

Двадцать два поста с двойной заменой на каждом.

И один человек — на единственного, кто держал в голове все двадцать два.

Пирри вернулась за ним.

Она спустилась с пустым горшком, и она шла не за водой: она сообразила, что во дворе никого, и пошла посмотреть, там ли он ещё.

Она опоздала на минуту.

Она вышла на двор с верхней стороны, увидела и легла за угол, и это было единственное, что девятилетний ребёнок мог сделать, и она это понимала, и от этого ей было не легче.

Она рассказала мне через час, и рассказывала спокойно, и спокойствие это было хуже всего.

Он не сопротивлялся.

Он не мог: он не вставал.

Они подошли, двое посмотрели на его ногу с шиной, и один сказал что-то другому, и они его подняли.

Один за плечи, другой под колени.

И понесли, стараясь не задеть шину.

Ровно так же, как несли его четыре дня назад люди из верхнего ряда, — потому что человек, несущий ребёнка со сломанной ногой, несёт его одинаково на любом языке.

Он успел одно.

Пирри сказала, что перед тем как его подняли, он смахнул камешки.

Одним движением, ладонью, перемешав все двадцать две кучки в одну.

Чтобы никто не прочёл.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Глава 24. Море не оставляет следов

Мне нужен был двадцать один человек.

Двадцать гребцов и кормщик — иначе варда не идёт, а ползёт, и на ней можно кататься вдоль берега, но нельзя догонять.

Я собирал их полдня и собрал двадцать.

Расклад был такой.

Из пятидесяти пяти боеспособных мужчин к тому утру на ногах стояло двадцать восемь.

Двенадцать убиты. Пятнадцать ранены и лежат у Дуллы.

Раненых накануне было девятнадцать. Четверо из них не дожили до утра, и я узнал об этом от Дуллы одной фразой, между делом, когда отбирал людей.

Из двадцати восьми — восемнадцать не спали тридцать часов и дрались всю ночь, и половина из них к рассвету уже не могла удержать копьё, а весло держать надо два часа подряд. Я отобрал четырнадцать.

Пятнадцатым взял парня пятнадцати лет — Са́нно, из моих пращников. Гребцом он никогда не ходил, но плавал лучше всех подростков на острове, а мне нужны были люди, которые не утонут.

Шестнадцатым и семнадцатым — двух женщин из тех двенадцати, что четыре часа ползли по трубе с горшками.

Они выгребали не хуже мужиков. У них у всех тут руки от сетей.

Я потом много раз думал про это утро и вот что понял.

Всякая работа, которую делают долго и всерьёз, в какой-то момент перестаёт делиться на мужскую и женскую, и происходит это не от чьих-то взглядов, а от нехватки людей. Так было на всех авралах, которые я видел, и так бывает в любой семье, где кто-то слёг: через неделю выясняется, что мусор выносит тот, кто ближе к двери.

На Саринте это заняло двое суток.

Я не сделал для этого ничего. У меня просто кончились мужчины. Восемнадцатым — Тавво. Девятнадцатым — Кинт. Двадцатой — Тисса.

Она не спрашивала, можно ли.

Она пришла, встала в строй и посмотрела на меня, и я не стал ничего говорить, потому что там был её брат.

Варда стояла в Ниппе.

Я увёл её туда девять дней назад, и за это меня проклинал весь посёлок, и один из двух стариков, которых я поставил её сторожить, за неё умер, а второй два дня не помнил, какой сегодня день.

Теперь она была единственной большой лодкой на этом острове.

До Ниппы через седловину и вниз по расщелине — час двадцать быстрым шагом.

Мы шли час десять.

Двадцать человек, из которых половина не спала полтора суток, шли этот час десять молча, и на подъёме к седловине двое сели, и их подняли и повели дальше, и никто не сказал ни слова.

Внизу, у воды, лежал старик из дома Тавы.

Его так и не унесли — было некому и незачем, и он девять дней лежал на гальке в