Трофей из преисподней - Александр Александрович Тамоников

непонятного, — проворчал Шелестов. — Сеть подземелий идеально подходит для скрытого перемещения войск и диверсионных групп. Завладей немцы этими картами — они смогут незаметно вывести ударные группы прямо в центр города, если за него начнутся бои. А фашисты однозначно рвутся к Волге, чтобы обезопасить фланг и тыл своей группировки, нацеленной на Кавказ.

Они сидели прямо у спуска в склеп, и каково же было изумление оперативников, когда Буторин появился не снизу, из черной щели подземелья, а сбоку, из соседнего полуразрушенного помещения. Виктор отряхивал колени и улыбался.

— Что смотрите? А я был прав. Там есть еще два выхода, хоть и пришлось поковыряться, пока их нашел. Уж больно сложным путем мы с вами туда попали. А можно было, как выяснилось, и попроще путь выбрать. — Буторин присел рядом с товарищами на корточки и посмотрел на карты. — Ну, что вы тут наколдовали?

Коган со своей позиции на колокольне не видел товарищей. Неимоверно пекло голову и спину, а степь вокруг была похожа на раскаленную сковороду. Бугры, овражки, сухой кустарник, грунтовая дорога, вьющаяся между холмами, чахлые деревца в низинках — все это казалось каким-то нереальным. Воздух дрожал над выжженной травой, и даже ветер, если он решался подуть, приносил лишь удушливый запах пыли и полыни. На самом высоком холме, одинокая, как погибший корабль, стояла полуразрушенная обсерватория и остатки колокольни рядом с ней. Все вокруг казалось диким островом, на который моряков выбросил шторм. Дикий, высушенный солнцем голый остров. Наверное, когда-то здесь был монастырь или церковь, от которой остались лишь груды кирпичей да эта каменная свеча, указующая в небо.

Коган сплюнул под ноги густую слюну вперемешку с пылью и подумал, что неплохо бы глотнуть воды из фляжки. Но представив, какая она сейчас теплая и противная на вкус, он поморщился и решил потерпеть. Плечи и спина в пыли, фуражка, которую он положил рядом, тоже вся в пыли. Даже лицо пыльное и с потеками пота. Борис представил, как ребята там сейчас в развалинах роются в пыли и грязи, а он тут лежит, хоть и на солнцепеке, но все же без движения. Отдыхает. Он снова протер глаза, которые заливал пот, и стал смотреть по сторонам.

Местность хоть и плоская, как стол, но все же степь изрезана оврагами, промоинами, какими-то возвышенностями, низинками с бедной растительностью в виде низких кривых деревьев и жесткого кустарника. Коган снова принялся размышлять о том, с чего вдруг этой грудой камней очень интересовались немецкие диверсанты. Были перехвачены шифровки, в которых упоминались эти координаты. Почему? Что искали фашисты в донской глуши, среди руин, где когда-то астрономы взирали на звезды? Ответа не было. Борис стряхнул пыль с приклада немецкого МГ–34 и отодвинул в сторону зеленую коробку радиостанции, чтобы не смахнуть ее локтем во время возможного боя. Возможного? Вряд ли та группа диверсантов, которая попыталась прорваться через охраняемый мост, доберется сюда. Скорее всего, фашистов уже прижали к реке маневровые группы и перебили.

Подул ветерок, но он не принес облегчения. Дуло как из топки раскаленной печи. Мир Бориса сейчас состоял из четырех стихий: раскаленного камня под ногами, безжалостного медного неба над головой, бескрайней степи вокруг и холодного металла оружия в руках. Он водил биноклем по горизонту, выискивая малейшее движение. Степь казалась пустынной и мертвой. Только далеко на западе клубилась пыль от движения колонн — где-то там шла великая битва за Дон. Опустив бинокль, Коган стал осматривать более близкий ландшафт и сразу понял, что пропустил диверсантов. Нет, просто подготовка у парашютистов была такой, что они умело применялись к местности. Поэтому им и удалось подойти незаметно почти к самым развалинам.

Они появились не из степи, а словно вышли из-под земли, из складок местности, о которых Коган не знал. Тени. Всего пять человек, в потертой гражданской одежде, но движущиеся с выверенной, звериной грацией подготовленных, умелых диверсантов. Они шли цепью, бесшумно, используя каждую складку рельефа, каждую чахлую заросль бурьяна. И шли прямо к обсерватории. Ледяная игла страха и ярости пронзила ребра Когана. Он рванулся к рации, резко нажал тангенту.

— «Гром–2», я «Скала»! Немедленно… — начал он, но не закончил.

Снизу, откуда-то сбоку, блеснул короткий, словно плевок, огонек выстрела. Пуля прилетела с другого направления — был еще один, шестой, которого он упустил из виду. Снайпер.

Пуля не задела его. Она со звоном ударила в рацию. Искры, запах гари, и черный ящик на его коленях разом умолк, пробитый навылет. Связь мертва. Все, не предупредить, не позвать на помощь. Они были в ловушке. И Коган увидел еще шестерых, потом еще пятерых. Диверсанты стягивались к развалинам со всех сторон. «Ах так!» — с бешенством подумал Коган и прижал к плечу приклад пулемета. Ярость, холодная и всепоглощающая, затопила его. Он сейчас не думал о спасении, не думал о себе. Он думал о своих ребятах внизу, которые ничего не подозревают и могут попасть в лапы врага. Или могут быть просто перебиты в упор подошедшими вплотную диверсантами.

— Получайте, гады! — прохрипел он и нажал на спуск.

Оглушительная в сонной тишине степи пулеметная очередь разорвала воздух. Пулемет ожил, затрясся в руках Бориса, извергая свинцовый ливень. Степь застонала от эха. Первая очередь легла веером, подняв фонтанчики пыли перед диверсантами. Те мгновенно бросились в укрытие, но один не успел. Коган увидел, как он дернулся и его отбросило назад, словно куклу. Он перенес огонь на другого, залегшего за камнем. Пули стегнули по камню, откалывая куски, не давая противнику поднять голову. Немцы отвечали. Пули со свистом впивались в старую кладку вокруг Когана, высекая снопы искр. Осколки кирпича резали его лицо и руки. Он чувствовал их острое жало, но не обращал внимания. Он был частью пулемета, частью грохота и смерти. Оперативник понимал, что долго ему не продержаться, даже с двумя лентами, но сделать он должен многое, должен дать возможность товарищам спастись.

Он косил врагов, только успевая поворачивать ствол пулемета. Один, второй… Он видел, как метнулась в сторону еще одна фигура, и его очередь настигла ее. Третий. Но ответный огонь усиливался. Снайпер бил прицельно. Пуля прожужжала у самого виска, острый кусок камня оставил на щеке кровавую полосу. Коган насчитал уже восьмерых убитых… И тогда случилось то, чего он не мог предвидеть. Откуда-то снизу, из развалин самой колокольни, раздался глухой, сокрушающий удар. Не выстрел, а именно удар. Затем — ослепительная вспышка. Немцы заложили под опоры взрывчатку, понимая, что с пулеметчиком на такой позиции им долго не справиться.