Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

чувствовала себя хорошо и уговорила выписать её из клиники. Во время обеда в летнем кафе Доррис ознакомила меня с медицинским заключением, в котором говорилось о сосудистом заболевании, периодически провоцировавшем потерю сознания. Ничего опасного, как я понял, это не предвещало, поэтому я успокоился и стал рассказывать о полёте в Рим. Мы договорились, что в сентябре проведём отпуск в Риме.

После того как Мильх отказался закупать у Гуго Юнкерса новый одномоторный самолёт, инженер «Люфтганзы» господин Шацкий переделал, в общем, неплохую конструкцию в трёхмоторную машину. А в Соединенных Штатах нашли хороший и экономичный двигатель «Хорнет» мощностью 500 л.с., разработанный фирмой «Пратт и Уитни», который по лицензии стал выпускаться на заводе BMW. В итоге появился прекрасный транспортный и пассажирский самолёт «Ju-52», ставший основной машиной гражданской авиации Германии.

Профессор Юнкерс продолжал упорствовать, отказываясь от сотрудничества с «Люфтганзой» в производстве новой машины. Тогда Мильх, верный своей тактике лобового удара, известил профессора о том, что «Люфтганза» передаёт заказ заводу «Фокке-Вульф», переоснащает весь парк компании новой машиной и прекращает закупку самолётов «Рорбах» у Юнкерса. Для последнего это означало банкротство концерна. Юнкерс сдался. Однако Мильх пошёл дальше. Контракт, подписанный с Юнкерсом, предусматривал контроль со стороны «Люфтганзы» за производством новых машин, в целях чего на заводе присутствовали её представители. Это не просто ущемило больное самолюбие Юнкерса. Авиастроительный концерн, по сути, потерял и финансовую, и технологическую самостоятельность, превратившись в придаток «Люфтганзы».

В середине июня 1932 года Мильх вызвал меня в Дессау на авиазавод и поручил провести первые испытательные полёты новой машины. Корпус самолёта, выполненный из рифлёных листов дюраля, сверкал в лучах яркого летнего солнца. Просторный и светлый салон, рассчитанный на восемнадцать пассажиров, отделан панелями из ясеня. Удобные пассажирские кресла из натуральной кожи раскладывались в трёх позициях, что позволяло пассажирам занимать полулежачее положение и вытягивать ноги. Иллюминаторы изготавливались из толстого, тщательно отшлифованного цейсовского стекла. Туалет был снабжён водосливом, умывальником, зеркалом. Пол салона украшала ковровая дорожка. Салон утеплили, установили стационарные калориферы, заполнявшиеся горячим воздухом, усилили шумоизоляцию. Пассажирам теперь не требовалось приникать к кислородным маскам на высоте свыше 4300 м. Необходимые дозы кислорода автоматически впрыскивались в салон из баллонов, как только самолёт поднимался выше этого рубежа. Воздух в салоне всегда оставался свежим и чистым. На машину установили мощную радиостанцию большого радиуса действия. Шасси не убирались, но имели надежные тормоза, что позволяло использовать посадочную полосу ограниченного размера.

Первый испытательный полёт я совершил один, без экипажа, представителей завода и «Люфтганзы». Включил зажигание, прогрел двигатели и был удивлён, насколько машина резво набирала обороты. Короткий разбег, быстрый подъём до нормативной высоты в шесть километров, отличное поведение в горизонтальном полёте, отзывчивость на движение штурвала при поворотах убедили меня в прекрасных качествах этой надежной, легко управляемой и послушной машины. Я посадил машину и долго сидел в пилотском кресле, наслаждаясь блаженным состоянием, которое нельзя выразить словами. Я был просто счастлив.

Из салона послышался гул множества голосов и среди них громовой Мильха: «Что с Бауром? Где врач? Врача, быстро!»

Мильх, увидев меня целым и невредимым, улыбающимся, шутливо треснул в мою грудь кулаком.

– Ну, ты, Ганс, напугал нас. Чего это ты не выползал из конуры?

– Всё нормально, господин директор, – я не мог позволить себе в присутствии множества людей говорить с Мильхом на «ты». – Я просто наслаждался впечатлениями о полёте и посадке.

– Как машина, Ганс? Давай выкладывай свои впечатления и замечания. Никого не стесняйся. Руби голую правду.

– Прекрасная машина, – ответил я, – манёвренная, послушная. Отлично ведёт себя в полёте. Таких у нас ещё не было.

Мильх сиял. Он повернулся к профессору Юнкерсу и ехидно заметил:

– Вот так, господин профессор! С нами нужно дружить, а не капризничать. И не думайте, что это ваша машина. Она продукт нашего совместного творчества.

Взвесив всё, Мильх решил отправить меня от «Люфтганзы» с новой машиной на европейский авиационный конкурс в Цюрихе. Через месяц в Цюрихе мы имели ошеломляющий успех. Наша машина победила в гонках вокруг Альп через Швейцарию, Францию, Италию, Австрию и Баварию.

23

Девятнадцатого июня 1932 года мне исполнилось тридцать пять. В это время я находился на аэродроме Юнкерса в Дессау, где принимал участие в испытаниях нового «Ju-52». Утром позвонил Мильх и от имени компании сердечно поздравил с маленьким юбилеем. Он сказал, что после обеда пришлёт за мной машину. Геринг приглашал отметить мой день рождения у него дома. Около трёх часов пополудни я выехал в Берлин на шикарном «мерседесе» главы «Люфтганзы».

В новой квартире Геринга на Бадишештрассе дверь отворила молодая миловидная женщина с короткой стрижкой вьющихся золотых волос. Поначалу я подумал, что это служанка. Других женщин здесь быть не могло. В октябре прошлого года Геринг похоронил Карин, не просто любимую жену и истинного друга, но человека, который вытащил Геринга после «Пивного путча» с того света и в буквальном смысле сделал из Геринга того, кем он сейчас был.

Женщина, с интересом оглядев мою форму пилота «Люфтганзы», спросила:

– Вы господин Баур?

Я поклонился, давая утвердительный ответ. Она предложила пройти в квартиру и, сделав театральный книксен, представилась:

– Эмма Зоннеман, актриса Веймарского национального театра, подруга Германа.

Она провела меня в просторную, хорошо меблированную гостиную. Там она меня представила высокому немолодому мужчине. Им оказался Матиас Геринг, двоюродный брат Германа. Эмма предложила нам пройти в кабинет. Сама же начала довольно проворно накрывать стол в гостиной.

Матиас был известным берлинским врачом-невропатологом, доктором медицины, профессором, сопредседателем Германского объединенного общества врачей-психотерапевтов. Он прекрасно знал моего тестя, а Ганса, брата Доррис, считал одним из лучших хирургов Берлина.

В кабинет вошли мои и Геринга старые приятели Пауль Конрат, облачённый в форму офицера прусской полиции, Герман Молл в чёрной форме офицера военно-морских сил и красавец Роберт Риттер фон Грейм, на котором был дорогой и идеально сидевший на нём костюм тёмно-синего цвета. Гости поздравили меня с днём рождения, дружески обнимали, рассматривали мою форму, комментируя каждую наградную колодку на мундире. Эмма пригласила всех в гостиную, где был накрыт стол с холодными закусками. Фон Грейм предложил всем налить водки и, пока, как он сказал, не явились босы, поздравить по-дружески, по-военному, друга Ганса. Что и было успешно сделано. Как только налили по второй, в гостиную словно ураган ворвались Мильх с Герингом.

– Отставить! – громогласно завопил Геринг. – Все по машинам! – он указал на стулья вокруг стола.

Геринг, словно большой медведь, схватил меня в охапку и дважды поцеловал. Он вынул из кожаного чехла отличный охотничий пятизарядный карабин «Маузер» и протянул его