Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

Увидев русских, мальчишка весь собрался в комок, сжался, глядя на офицеров не столько с ненавистью, сколько с ужасом. Немец вдруг выронил котелок и схватил автомат. Оперативники бросились в разные стороны, пытаясь укрыться от пуль за стенами. И тут же вдогонку им ударила длинная автоматная очередь. Коган прыгнул в укрытие последним, задержав взгляд на несчастной девочке. Эта заминка едва не стоила Борису жизни — одна пуля едва не чиркнула его по погону, а вторая сбила с головы фуражку. Падая, Коган отполз в сторону и попытался понять, кто же из его товарищей ближе всего к девочке.

Шелестов и Сосновский были рядом, когда немецкий мальчишка открыл по ним огонь. Максим машинально взвел курок пистолета, прикидывая расстояние до ближайшего разбитого дверного проема. Если проскочить туда, то удастся зажать этого дурака с двух сторон. И тогда можно или заставить его сложить оружие, или ликвидировать. Учитывая ситуацию, они имели на это полное право. Но Сосновский схватил командира за рукав гимнастерки, удерживая за грудой битого кирпича, и крикнул по-немецки:

— Прекрати стрелять, брось оружие!

— Не возьмете! — истерично крикнул мальчишка. — Хайль Гитлер!

— Ах ты, щенок, — зарычал Шелестов, и тут новая очередь прошла по верху груды кирпича возле его головы, заставляя снова сползти вниз и не выставлять голову.

— Подожди, — снова дернул командира за рукав Сосновский и закричал парню: — Дурак, ты никому не нужен! Твой Гитлер застрелился, вермахт капитулировал. Брось автомат и иди домой к матери!

— Врете, врете! — кричал мальчишка, продолжая стрелять короткими очередями.

И вдруг его автомат замолчал, как будто захлебнулся. И сразу же в той стороне, где немец только что стрелял, прижимаясь спиной к стене, раздался какой-то шум, посыпался мусор и осколки кирпича. Сосновский и Шелестов переглянулись и бросились вперед, разделившись так, чтобы дистанция между ними была хотя бы метра три. Но стрельбы больше не было, а в полумраке пыльного угла развалин происходила какая-то возня. Короткий возглас, кто-то тонко вскрикнул от боли, а потом раздался недовольный голос Буторина:

— Ах ты, волчонок! Зубы-то какие крепкие…

Автомат валялся в стороне на кирпичах, под сапог попался немецкий армейский штык, а потом Буторин встряхнул за шиворот и поставил на ноги отчаянно сопротивляющегося паренька. Одна руки Виктора сжимала воротник куртки мальчишки, а вторая — запястье его правой руки. Шелестов и Сосновский подошли, засовывая свои пистолеты в кобуры на ремне. Немец сник и перестал дергаться. В тишине развалин слышно было только, как он яростно шмыгает носом.

— Можете убить меня, — прошипел мальчик по-немецки.

— Ты так хочешь умереть? — спросил мальчика Сосновский. — А кто страну восстанавливать будет, кто будет заботиться о немцах, кто их накормит? Фюрер ваш застрелился, его подручные разбежались, и остались только такие, как ты, женщины и старики. Ты хоть понимаешь свою ответственность перед страной? Не стрелять надо, а кормить, одевать, строить!

Мальчишка поднял недоуменный взгляд на русского офицера, который так хорошо говорил по-немецки, как настоящий уроженец Берлина. А потом его взгляд устремился куда-то между русскими. И тогда мальчишка нахмурился еще больше. Оперативники обернулись и увидели, что Коган ведет к ним за руку ту самую девочку, чей крик привлек их внимание. Борис подвел плачущую девочку, поднял с камней котелок, из которого содержимое вылилось на строительный мусор, а потом поднес его к самому лицу мальчишки.

— Кто так поступает? — спросил Коган по-немецки. — Немецкий юноша, который хочет защищать свой народ? Или так поступают варвары, которые напали на цивилизованную страну? Кто отнимает еду у ребенка? Ты? И кто ты после этого? Кому она несла котелок с супом?

— Дедушке… — прошептала девочка и, неожиданно повернувшись, уткнулась лицом в гимнастерку Когана и заревела снова.

Это было так удивительно, с таким доверием к сильному человеку, просто к тому, кто сейчас мог помочь, кто пожалел в безвыходной ситуации, для кого ее беда, ее горе было разрешимо. И мальчишка, который только что стрелял в русских, в тех, кто захватил его город, убивал немцев, вдруг увидел совершенно другую картину. Они не убили его самого в ответ на стрельбу из автомата, они пожалели девочку, они сейчас смотрели строго и ругали его, как это когда-то делал его школьный учитель. И все это уже не было похоже на войну. Куда-то далеко улетели эхом призывы доктора Геббельса из радиоприемников, грохот артиллерии, лязг танковых гусениц на улицах столицы, визгливый голос наставника его группы в гитлерюгенде. Всего этого уже не было, и почему-то даже не особенно верилось, что все это было. Просто этому мальчику всю его жизнь втолковывали о расовом превосходстве немцев, а потом две недели страшных боев — и его ненависть выплеснулась в эти автоматные очереди. Но перед ним были дяденьки, которые ругали его и стыдили, а потом пожалели немецкую девочку. А он отнял у нее суп. Хотя клялся защищать таких, как она. Помутившийся разум вдруг стал проясняться. И он снова стал тем самым мальчишкой-школьником, а взрослые так и остались взрослыми людьми, которые всё решали, за все отвечали и делали этот мир таким, каким он им был нужен. А он мальчишка, и больше ничего.

Он шел, спотыкаясь. И когда русские вывели его на улицу и посадили на камни, тот самый черноволосый вернулся к кухне, и ему налили снова котелок супа. И потом русские потащили его вместе с девочкой куда-то в развалины. И там в доме без стены, на кровати они нашли старика. Беспомощного, с трясущимися руками и слезящимися глазами. И русские заставляли его смотреть, как эта девочка, хлюпая носом и шепча какие-то добрые и нежные слова, кормила дедушку с ложки и вытирала платком ему подбородок. Мальчик смотрел, как девочка, пытаясь выразить благодарность, приседала в книксене и все тараторила слова благодарности господам офицерам. А когда ее стали расспрашивать, она снова расплакалась и рассказала, что отец ее не вернулся с фронта, а мама пропала во время бомбежки. И она осталась одна с дедушкой и кормила его, пока не кончились продукты. А потом она пошла искать еду и увидела кухню и немцев, которым наливали суп, и ей налили. Ей даже дали для этого свой котелок чужие солдаты. Шелестов смотрел на этого немецкого парня и физически ощущал, как у того в голове переворачивается мировоззрение в связи с тем, что он увидел. Орды дикарей, которые придут и будут все уничтожать, убивать, насиловать, грабить, пожирать детей, плясать на костях немцев,