Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

мы летели из Берлина в Вюрцбург. У Гитлера были запланированы собрания также в Фюрте и Нюрнберге. В этот раз с погодой нам не повезло. Над всей средней и южной Германией бушевал ураган. Шквальные ветры со снегом и градом перекрыли пути к Западу. Я вёл машину на малой высоте ниже облачности на юго-запад. Западнее Нейштадта, когда я попытался пересечь горный массив Франконская Юра, самолёт подвергся жестокой бомбардировке градом. Казалось, градины величиной с куриное яйцо вот-вот продырявят корпус машины, вдребезги разнесут лопасти пропеллеров и лобовое стекло. В салоне стоял ужасный грохот. Не на шутку перепуганные пассажиры накрылись кто пальто, кто плащом. Им казалось, что град вот-вот начнёт бить по ним.

Гитлер, выйдя из самолёта, вместе со мной и бортинженером осмотрел снаружи машину. Ему не верилось, что такой сильный град не нанёс ей вреда. Но всё оказалось в порядке. Через час, после выступления Гитлера, мы отправились в Фюрт.

Этот полёт был ничем не лучше прежнего. Перед вылетом мне передали метеосводку и предупредили, что по всей западной Германии полёты отменены. Гитлер прочитал сводку и спросил:

– Сможем лететь?

Все пассажиры глядели на меня с надеждой, что я отвечу «нет». Я сказал «да». Гитлер обрадовался. В Фюрте и Нюрнберге его ждали тысячные аудитории. При подходе к Фюрту ветер усилился до ураганного, и я с трудом удерживал машину, готовую в любой момент перевернуться. При нулевой видимости, в кромешной тьме идти приходилось вслепую, только по приборам. На аэродроме нам пришлось тросами закрепить самолёт, чтобы его не опрокинул штормовой ветер.

Погода улучшилась. Мы вылетели из Фюрта в Мангейм, а после него в Дюссельдорф, Эссен и Дортмунд. Я вёл машину над восхитительной по красоте долиной Некара между покрытыми лесами отрогами Оденвальда и северной оконечностью Шварцвальда. Гитлер и все пассажиры были в восторге от открывавшихся видов.

Когда мы спустя сутки летели из Дюссельдорфа обратно на юг, к Штутгарту, Гитлер сел возле меня. У него было хорошее настроение. Ему явно хотелось поговорить. Он спросил меня:

– Баур, вы не ностальгируете по истребительной авиации? Хотели бы вновь стать военным лётчиком?

Я ответил, что, собственно, никогда и не был лётчиком-истребителем, скорее, выражаясь современным языком, я был лётчиком-разведчиком, корректировщиком артиллерийского огня. Поэтому я летал на более тихоходных, но зато и на более надёжных машинах. А мои воздушные бои и победы – результат обстоятельств, в которых я оказывался в воздухе.

– А какая скорость, по-вашему, должна быть у современных истребителей? – продолжал Гитлер.

– Думаю, километров пятьсот – шестьсот в час. Кроме того, они должны быть очень манёвренными, надёжными, простыми в управлении и хорошо вооружёнными.

– А как вы думаете, Баур, – продолжал допытываться Гитлер, – какой вид авиации в возможных будущих войнах станет определяющим?

Я подумал и стал уверенно говорить, будто докладывать своему военному руководству:

– Все виды, мой фюрер. Потребуются особые самолёты-разведчики с большим радиусом действия и очень высоким потолком, недоступным самолётам-перехватчикам противника. Будут необходимы соединения дальней бомбардировочной авиации с радиусом действия в три и более тысяч километров, мобильной фронтовой авиации. Придётся конструировать и строить машины, представляющие собой некий симбиоз истребителя и лёгкого фронтового бомбардировщика, то есть штурмовики, машины, непосредственной поддержки пехоты, артиллерии и механизированных частей противника. Будущие войны, мой фюрер, это войны скоростей, моторов и колоссальной огневой мощи.

Гитлер заглянул мне в глаза.

– Баур, это говорите вы или Геринг, Гесс, Мильх, Удет? Я слышу от них то же самое.

Я, смеясь, ответил:

– Это говорю я, мой фюрер. А то, что мы говорим об одном и том же, так ведь мы лётчики.

Когда мы вернулись в Мюнхен, я заметил, что Ганфштенгль, попрощавшись с Гитлером и другими членами штаба, ни с кем в машину не сел. Я предложил подвезти его, и он с удовольствием согласился. Когда я высадил его у дома, Ганфштенгль пригласил нас с Доррис и дочерью на завтрашний дружеский обед. Я поблагодарил и спросил:

– Простите за бестактность, а кто будет?

– Наши семьи, – улыбаясь, ответил он и на прощанье помахал рукой.

27

Ганфштенгли жили в собственном особняке на Пиенценауэрштрассе, в Герцог-парке, самом фешенебельном и престижном районе Мюнхена. Дома скрывались в густых садах за высокими каменными заборами. Особняк Ганфштенглей, построенный до войны в стиле модерн, отличался от всех других огромными круглыми окнами, похожими на гигантские корабельные иллюминаторы.

Я позвонил. Калитку отварил Ганфштенгль, облачённый в дорогой костюм. Он по-дружески пожал мне руку, поцеловал руку Доррис. Я загнал машину во двор.

Фрау Ганфштенгль оказалась высокой, под стать мужу, стройной блондинкой. Она была удивительно хороша, принадлежа к тому типу женщин, который мгновенно приковывает к себе внимание мужчин в любое время и при любых обстоятельствах. Образ именно такой женщины, с короткой стрижкой «каре», большими голубыми глазами, длинными ресницами, маленьким, чуть вздёрнутым, носом, слегка вытянутым скуластым лицом и подбородком с ямочкой, рекламировался голливудскими кинофильмами, заполонившими германские кинотеатры. Но манеры поведения, неторопливость и мягкость движений, внимательный взгляд её очаровательных глаз выдавали в ней человека умного, культурного и доброжелательного. На ней было вечернее платье из тёмно-зелёного шёлка с глубоким вырезом и чёрные лакированные туфли на невысоком каблуке. Каплевидной формы бриллиант на тонкой золотой цепочке, маленькие золотые серёжки и обручальное кольцо даже не украшали, а придавали какую-то строгую завершённость её образу, не отвлекали внимание, а, наоборот, подчеркивали очарование и достоинства этой женщины.

Елена Ганфштенгль, в девичестве Нимейр, была единственной дочерью весьма состоятельного германского бизнесмена из Бремена, эмигрировавшего в США. Её мать происходила из старого шотландского рода Маккоронов, владевшего бумагоделательными заводами на Восточном побережье США.

Одиннадцатилетний Эгон, старший сын Ганфштенглей, и восьмилетняя дочь Герта, ровесница нашей Инге, после знакомства без церемоний взяли с собой Инге и отправились на второй этаж в детскую половину дома. Пока служанка заканчивала сервировку накрытого в просторной гостиной стола, женщины окунулись в свои разговоры, а Ганфштенгль предложил мне осмотреть дом.

Кабинет Ганфштенгля и семейная библиотека представляли собой настоящее книгохранилище. Здесь были ценнейшие европейские и американские издания по истории искусства и архитектуры, великолепные художественные альбомы, собрания сочинений немецких, русских, английских, французских, итальянских классиков, многотомные энциклопедии и словари. В его кабинете мы выпили по стаканчику отличного виски.

Пригласили за стол. Доррис, похоже, нашла общий язык с Еленой, и они вместе рассаживали за столом раскрасневшихся от беготни детей. Обед начался с множества овощных закусок, что было необычно для нас, баварцев, привыкших к изобилию окороков, буженины, копчёной рыбы и паштетов.

– Это по-американски, – заметила Елена, – за океаном тоже любят