Берег суровых штормов - Сергей Иванович Зверев

оружие с хорошим балансом, но Сильвия давно не тренировалась в таких бросках, а попасть точно в темноте, где расстояние искажается, не очень легко. И тогда придется стрелять. А это шум, тревога и смертельная опасность.

И женщина, зажав в кулаке нож и держа автомат в левой руке, стала приближаться к часовому. Она двигалась, стараясь прижиматься к стенке надстройки, использовать любой механизм на палубе, чтобы скрыться от глаз часового, если тот обернется.

Она неслышно подошла сбоку. Их разделяла всего пара метров, когда часовой все же уловил движение и повернул голову, удивленно уставившись на женщину. Хотя в темноте он вряд ли успел понять, что перед ним женщина. Лезвие ножа блеснуло, скользнув по горлу бандита. Тот захрипел, забулькал, хватаясь за горло и одновременно пытаясь встать. Но силы и сознание его почти мгновенно покинули, и он повалился на палубу, медленно заливая ее кровью. Сильвия вытерла лезвие ножа о рубашку убитого, сунула его в ножны и подошла к краю борта. Перекинуть ногу, потом вторую и, повесив автомат на шею, ухватиться за якорную цепь было делом одной минуты. Спускалась Сильвия быстро, используя только руки. Она быстро добралась до воды и, погрузившись по пояс, отпустила наконец руки. Вода приняла ее мягко и ласково. Сильвия поплыла к берегу брассом, стараясь двигаться без всплесков.

Она выбралась на берег и сразу скользнула под защиту скал, пройдя немного подальше от берега к деревьям, где кроны пальм защищали ее от чужих глаз. И в этот момент на корабле поднялась тревога. Скорее всего, кто-то нашел часового с перерезанным горлом на корме. Сильвия присела за стволом пальмы, вытирая ладонью лицо и чуть вздрагивая от воды, которая стекала с ее мокрых волос за шиворот. На корме загорелся прожектор, и его луч стал жадно метаться по воде и по берегу. Но никто не решился спускать шлюпку и оправляться на поиски беглянки. Хотя, скорее всего, никто и не подумал, что Сильвия могла уплыть с корабля. Но утром поиски на берегу начнутся обязательно. Но это утром. А как там сейчас в трюме ее ребята? Что с ними, как они себя чувствуют?..

Молодые спецназовцы чувствовали себя скверно. Больше всего подавляла беспомощность. Они оказались в дурацкой, нелепой ситуации с холостыми патронами, готовые к учебному захвату, а тут атака террористов, стрельба. И вот они вчетвером в подвале, а их командир капитан Билоф уведена на допрос наверх, к главарю бандитов.

Ледяной металл наручников впился в запястья рядового Гудвина, но это была лишь неприятная помеха по сравнению с тем, что творилось вокруг. Он сидел, прислонившись к липкой от мазута и еще чего-то темного переборке, и его тело, целое и относительно рабочее, казалось ему непозволительной роскошью. Каждый вздох был глотком, хоть и спертого, но воздуха, который остальным, казалось, доставался с трудом. Пленники привыкли к полумраку и уже могли ориентироваться, видеть вокруг себя предметы, друг друга. Днем снова через щели в крышках верхних люков стало проникать немного солнечного света.

Трюм пах рвотой и кровью. Этот запах был гуще темноты, давил на виски.

Рядом, согнувшись пополам, сидел рядовой Рис. Его обычно ясные глаза были мутными. Он тихо мотал головой, будто отгоняя невидимый рой пчел, жужжащий в его черепе.

– Тише, – прошептал он в пустоту, – тише, ради бога… они в моей голове… свист…

Гудвин протянул к нему закованные в сталь руки, дотронулся до плеча:

– Держись, брат. Никаких пчел. Это контузия. Она пройдет.

С другой стороны лежал Миллер. Его притащили и швырнули на пол, как мешок с мусором, час назад. Лицо было разбито в кровавое месиво, губы распухли и почернели. Он дышал прерывисто, с хриплым присвистом на вдохе. «Сломанное ребро», – подумал Гудвин. Возможно, пневмоторакс. Каждый вдох для Миллера был ножом в грудь. Он ненадолго пришел в себя, его глаза, узкие щелочки в опухших веках, метались по трюму, пока не нашли Гудвина.

– Они не понимают, почему мы здесь, не верили мне… я ничего не мог сказать… не сказал… – выдохнул он, и на губах выступила розовая пена.

– Знаю, солдат, – тихо, но твердо ответил Гудвин. – Ты держись. Молчи и экономь силы. Нам нужны силы, нам еще спасать нашего командира. Они увели капитана на допрос.

Но Миллер, кажется, его не услышал или не понял слов. Гудвин снова повернул голову и посмотрел на сержанта. Томпсону было хуже всех. Он лежал на спине, и его дыхание было хриплым, влажным. Он старался не стонать или просто терял сознание. Пуля вошла сержанту в плечо чуть ниже плечевого сустава и, кажется, задела какой-то крупный сосуд. Гудвин не мог понять, идет ли кровь еще из раны у сержанта или перестала идти. Темная, почти черная лужа виднелась под ним. А еще у Томпсона была сломана нога выше колена. Было хорошо видно, что сейчас она лежала под неестественным углом. Лицо сержанта было цвета мокрого пепла, губы белые. То ли он сейчас был в сознании, но его сознание ускользало, уплывая в липкий красный туман болевого шока.

– Сью… Сьюзи… – вдруг зашептал сержант, глядя в закопченный потолок, где копошились тени. – Прости меня, девочка моя… не смог… куклу… куклу купить…

Гудвин сжал кулаки. Отчаяние, холодное и острое, как лезвие, подступило к горлу. Он был самым здоровым из четверых и не мог никому помочь, даже себе. Не смог помочь командиру, когда ее уводили террористы.

– Сержант! – голос Гудвина прозвучал громче, чем он хотел, заставив Риса вздрогнуть. – Томпсон! Держись! Она уже в пути. Слышишь? Она уже идет за нами.

Он говорил только потому, что надо было что-то говорить. Не дать товарищам умирать в тишине. И тут они услышали это. Сначала приглушенная, а потом все более яростная стрельба на палубе прямо над их головами. Автоматные очереди, короткие, а потом беспорядочные и панические. Потом несколько отдельных выстрелов. Крики на арабском языке, истошные приказы. И наступила тишина, более зловещая, чем любой шум.

Рис замер, перестал мотать головой.

– Стрельба… – пробормотал он. – Это… наши?

Миллер попытался приподняться на локте, но со стоном рухнул обратно, закашлялся кровавой пеной. Гудвин не сводил глаз с задраенного люка, словно силой воли мог прожечь в нем дыру. Так хотелось верить, что пришло спасение, что пришла помощь, когда еще не поздно, когда еще их можно спасти, помочь.

– Это она, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучала не надежда, а уверенность, которую он хотел вселить в души товарищей. – Это капитан. Она не стала бы уходить далеко. Она пошла в контратаку.