Вход только для мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

— Почему же, помню. Красивое имя… Лука.

— Как? — одновременно переспросили, подавшись к ней, Журавлев с Орловым.

— Лука, — ответила со вздохом девушка и мечтательно повторила: — Лука. — И вдруг, как будто что-то почувствовала, внимательно посмотрела вначале на одного, потом на другого. — Вы его что ж, знаете?

Но отвечать оперативникам не пришлось, потому что в эту минуту старуха подала из-за ограды свой недовольный голос:

— Зинка, хватит лясы точить. Иди лучше бабке помоги, а то опять усвистишь куда-нибудь. А я тут одна путлехайся.

— Иду, бабань, — не оборачиваясь, охотно отозвалась девушка, поднимаясь со скамейки. И прежде чем уйти, наскоро пояснила, бросая предупредительные взгляды через ограду: — Она у меня одна осталась… Всю нашу деревню немцы сожгли, кто пытался убежать, расстреляли. В Брянской области это было, я чудом вот выжила… К бабушке, отцовой матери, приехала… Больше мне податься некуда. До свидания.

Девушка скрылась за калиткой. Вскоре до оперативников донесся приглушенный голос старухи, распекавшей внучку за то, что она распускает сплетни, за которые органы ведь и привлечь могут, и как ей тогда одной-то существовать на белом свете…

В это время через улочку проезжал какой-то бородатый и косматый мужик в телеге, одетый в старенький пиджачок с заплатами. Он сидел боком, свесив ноги на одну сторону, и, держа вожжи в опущенных на колени заскорузлых руках, поминутно понукал муругую лошадку, звучно шлепая губами. Лошадка и без того шагала ходко, и возница свои обязанности скорее исполнял для вида. Колеса со скрипом проворачивались в горячем сухом песке, деревянные потрескавшиеся ступицы были в масляных потеках, источали острый запах солидола.

Орлов проворно поднялся со скамейки, хлопнул Журавлева по плечу и заторопился наперерез подводе.

— Стой, стой! — еще издали закричал он, суматошно взмахивая одной рукой. — Стой, тебе говорят!

Жмуря против солнца морщинистые веки своих обесцвеченных от старости глаз, старик внимательно вгляделся в силуэт человека, затем натянул вожжи, повалившись на бок. Лошадь остановилась. Перестали скрипеть колеса.

— Аль чего случилось? — осведомился он, с тревогой поглядывая на подходивших людей в милицейской форме.

— Пока еще ничего не случилось, но вскоре может произойти непоправимая трагедия, — отвечал замысловато Орлов, самовольно усаживаясь в телегу. — Гони, отец, на Петропавловское кладбище. Время не терпит.

— Дык… мне это самое… туда не надоть, — ошалело вылупил глаза старик и обескураженно поскреб черными ногтями голову. — Дык… мне еще пожить охота. — В его живых зрачках, утонувших в глубине глазных впадин, обросших лохматыми бровями, заиграли веселые огоньки.

Орлов одобрительно кивнул:

— Шутник ты, погляжу. Это хорошо. У нас, отец, дело государственной важности, которое требует незамедлительно прибыть на территорию означенного кладбища.

— Я нешто не понимаю, — не стал артачиться старик и со словами «но, милая» дернул вожжи. Потом нащупал сбоку в соломе кнутовище, взмахнул им, громко крикнул: — Поберегись!

Над головами оперативников со свистом рассекая плотный июльский воздух, пролетел плетенный из веревки коротенький кнут, оборудованный на кончике тонкой косичкой из конского хвоста гнедой масти. Лошадь с места рванула с такой прытью, что пришлось упереться в днище рукой, чтобы не свалиться с телеги. Хозяйственный старик временами переводил колхозную лошадь с карьера на рысь, а то и на шаг. Всю дорогу словоохотливый возница рассказывал про новую жизнь, которая вскоре настанет. И только когда телега въехала на мостовую и за тряской, шумной ездой слов стало не разобрать, он замолчал.

— Спасибо, отец, — от души поблагодарил Орлов, когда они добрались до кладбища. Он вынул из кармана початую пачку папирос «Норд», протянул старику: — Все, чем могу отблагодарить…

Старик долгим взглядом проводил удалявшиеся фигуры милиционеров. Давая передохнуть лошади, не спеша размял папиросу заскорузлыми пальцами, понюхал табак, закурил. Оперативники скрылись за кладбищенскими кустами, возница еще какое-то время посидел, задумавшись, свесив косматую голову на грудь, докурил папиросу, замял окурок в пальцах и медленно поехал в Покрово-Марфино, где жил со своей старухой. С фронта у него не вернулись четверо сыновей…

В густой тени деревьев было прохладно, а в тех местах, где кучерявились буйные заросли смешанных с травами сорняков, на листьях которых еще сохранились капельки утренней росы, было даже зябко. На кладбище стояла гнетущая тишина, и это несмотря на то, что все время кричали грачи. Эта непонятная жуткая тишина сопровождала шедших по дорожке оперативников до самой церквушки. Здесь уже было чуточку оживленнее, сидели на скамейке несколько богомольных старух, о чем-то вполголоса мирно беседовали, вытирая платочками уголки сморщенных бесцветных губ. Занятые собой, они не обратили ни малейшего внимания на двух мужчин в милицейской форме.

Заметив одноногого инвалида, сидевшего в глубине сарая на табурете и что-то вырезавшего ножом из липовой чурки, Журавлев толкнул плечом Орлова и молча кивнул в ту сторону. Не проронив ни единого слова, Орлов послушно повернул к сараю.

Неожиданно увидев перед собой знакомых милиционеров, инвалид непроизвольно вздрогнул, острое лезвие самодельного ножа соскользнуло, чиркнув по кончику указательного пальца. Быстро сунув порезанный палец в рот, он стал его сосать, чтобы остановить кровь. Чисто мальчишеские его действия, которые в детстве не раз проделывал и сам Журавлев, невольно расположили подозреваемого к себе. Угрюмо поглядывая из-под насупленных бровей уцелевшим глазом, Лука замер в ожидании, гадая, что скажут незваные визитеры.

— Ну, здравствуй, Лука… не знаю, как тебя там по батюшке… — начал говорить Орлов, делая вид, что они просто заглянули к нему, проходя мимо. — Все трудишься на благо… религии?.. — Он подбородком указал через свое плечо в сторону кладбищенской церкви. — Сам-то откуда? Чего домой-то не едешь? Родители-то, наверное, заждались тебя? Оно хотя ты и инвалид, но живой все-таки. Чего в чужих краях обитать? Неужели по родителям не соскучился? Наверное, и любимая девушка имеется? А может, и семья есть?

Парень вынул изо рта влажный от слюны палец, взглянул на переставший кровоточить порез и с глухим раздражением спросил:

— А чего это вы вдруг моей семьей заинтересовались?

— Так я же и говорю, что тебя небось дома заждались…

— Да кому я такой нужен в деревне, — чуть помолчав, с заметными тоскливыми интонациями ответил Лука и указательным пальцем нарисовал перед своим лицом неровный круг. — Нет меня, только одна видимость осталась. — Избоченившись, он пошевелил культей ноги.

Странно было видеть, как его обрубок с подвернутой и заправленной за пояс штаниной галифе поднялся и опал, словно он жил сам по себе.

— Кому в деревне нужен лишний рот… Не-е-ет, я лучше здесь поживу… среди богомольных старушек. А потом как бог даст… Отжил я, видать, свое на белом свете.

— Рано ты себя хоронишь, — не выдержал Журавлев и осторожно задал наводящий вопрос, не сводя с Луки