Вход только для мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

— А это что?

По-петушиному изогнув голову, тот одним глазом взглянул на нее. Присутствующим на допросе оперативникам показалось, что парень при виде этой нашивки как-то с облегчением вздохнул. По крайней мере, его изначально напряженные мосластые плечи опустились, когда он ладонью вытер вспотевший лоб.

— На кладбище нашли… На месте преступления.

Но даже эта детализация не смогла скрыть невольной радости на его лице. Здоровую сторону его лица окрасил румянец.

— Эта нашивка давно у меня болталась на сопревшей нитке, да как-то времени все не было пришить. А тут Ольга Владимировна вдруг котенка мне принесла, говорит, что муж где-то по дороге подобрал, домой принес. А у нее Верочка, она и испугалась, что девочка какую-нибудь заразу подхватит… Дети, сами знаете, существа нежные, болезненные… Она и принесла котенка мне… А он, зараза, вцепился когтями в гимнастерку, еле его оторвал. Вот в тот момент, наверное, и оторвалась нашивка окончательно. А где, одному Богу известно… — объяснил он, с тревогой поглядывая на оперативников, боясь, что опять ему не поверят. — Я же не отказываюсь от того, что встречался с ней… Только я ее не убивал.

— Допустим, — кивнул Орлов, продолжая сверлить его исподлобья суровым взглядом. — Зачем же ты тогда остальные планки отпорол… да и награды снял? Запрятал их к черту на кулички…

— А нечем хвалиться! — зло выкрикнул Чукарин, покусывая бледную изломистую нитку губ: все, что осталось от его когда-то по-юношески пухлых губ. — Без наград на меня и внимания-то не обращают… настолько я… страшен. Разве одни сердобольные старушки у церкви. И то я стараюсь без нужды им на глаза не попадаться. А с наградами что?.. Каждый, как сорока, норовит поглядеть на блестящую вещицу. А я и сам… не могу на себя смотреть. Был осколок от зеркала, так я и тот выбросил в крапивные заросли. — Лука брезгливо скривился, с отвращением передернул плечами, должно быть мысленно представив свое отражение в мутном зеркале.

— Складно поешь… А на это что скажешь? — Орлов обернулся и, потянувшись, взял со своего стола две черно-белые фотографии и серый лист с карандашным рисунком, похожим на схему. Это были снимки отпечатка следа левого носка сапога и подошвы этого же сапога, но настоящего, и рисунок, испещренный множеством циферок и стрелок, неровными кружочками. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы с первого же взгляда определить, что между собой разные по содержанию фотки были похожи как братья-близнецы. — Улика-то железная…

— Это что ж выходит… около нашей скамейки, где мы всегда встречались, ее и изнасиловали?.. — Лука заерзал на табурете, потер здоровой ладонью по колену, поморщился. — В тот день мы должны были встретиться… у той самой могилы… А я не смог вовремя прийти… Отец Гавриил ведь не знал, что мы встречаемся… А я и не говорил, зачем?.. Человек он старый, духовное лицо… Будет потом Ольгу Владимировну осуждать… Женщина она хорошая, не хотел я ее срамить… В общем, батюшка и не знал о нас ничего. Да, собственно, ничего и не было… Поп меня и попросил помочь ему повесить кадило… А оно тяжелое, пока в стене дырку пробивал, пока кляпы деревянные вставлял… Провозился я долго… А когда пришел, ее уже не было… не дождалась. Думаю, ушла и ушла… Может, обидится и больше не придет… а оно вон как повернулось.

— Она часто на свидание с дочерью приходила?

— Да не было у нас с ней никакого свидания! Просто общались… То да се… Нет, не часто. Несколько раз… Мы или на скамейке сидели, или гуляли по кладбищу. Там безлюдно, глухо, никто не видит.

— А девочка что в это время делала?

— Что делала? Играла… бегала по дорожкам, пряталась, «ау» кричала…

— Могла гражданка Филатова в тот день еду вам принести?

— Ну, я не знаю… Наверное, могла… Скорее всего, могла… Она вообще редко без гостинцев приходила.

Орлов тяжело поднялся, скрипнув стулом, поставил его на прежнее место у стола, с раздумчивым видом прошелся взад-вперед по комнате, покусывая сухие губы. «Еды у нее при себе не оказалось. Или тот человек выкинул, или… взял с собой. Может, преступник недоедает и специально приходит на могилах чем-нибудь поживиться?» — словно карты, тасовал в своей голове обрывистые мысли Клим.

— У вас кто-нибудь на паперти побирается? — вдруг спросил он, резко обернувшись к подозреваемому. — Или у церкви?

Чукарин удивленно вскинул на него единственный глаз, отрицательно мотнул головой:

— При мне не было такого…

* * *

В пятницу, уже под вечер, Журавлев как угорелый влетел в отдел.

— Сейчас вам такое сообщу! Всем новостям новость!

Он смахнул с головы фуражку, огляделся, не зная, куда ее пристроить. Так и не придумав ничего лучшего, он просто бросил ее на диван. По его размашистым действиям сразу стало понятно, что Илья скажет не о том, где он успел побывать за сегодняшний день, а что-то действительно очень важное, и все замерли в ожидании.

— Не мог наш подозреваемый изнасиловать гражданку Филатову! — выпалил он, горделиво оглядывая с высоты своего роста притихших товарищей.

— Это почему же? — недоверчиво спросил Капитоныч.

— А не стоит у него! Отлюбился по причине своей несостоятельности после ранения! Полюбуйтесь вот! — Он вынул из планшета листок с аккуратной синей печатью в уголке и за подписью главного врача госпиталя Сидорчука и торжественно положил на стол перед Орловым. — Зря мы на него грешили.

Глава 10

Старуха Городилина, больше известная по-уличному как Култычиха, проживала в Покрово-Марфино, слыла ярой прихожанкой церкви. К ней-то Орлов с Журавлевым и обратились как к лицу, знающему все кладбищенские порядки, дождавшись спешащую к обедне старуху возле обветшавших ворот. Эта не в меру словоохотливая прихожанка и поведала любопытным милиционерам душещипательную историю.

А началось все с безвинного вопроса: «Бывали ли случаи, чтобы на кладбище захаживали попрошайки из близлежащих деревень, для того чтобы поживиться тем, что оставляют люди на помин души на могилах своих близких?»

Култычиха, страшно обрадовавшись нечаянным слушателям, мигом остановилась, основательно оперлась двумя руками на гладкую, лоснившуюся от вытертости клюку. Ее темные огрубевшие руки со сморщенной кожей тряслись от дряхлости, дождевыми червями по ним расползались тугие вены, набухшие черной, уже неживой кровью.

— И-и, сынки, — охотно зашамкала беззубым ртом старуха, — нынче мало кого встретишь на кладбище. У кажного своих забот хватает… Разве тока убогий Пуляня сюды иногда заглядывает. Оно и понятно, один-одинешенек живеть. Гол как сокол. А уже, чай, годков-то много яму… не