Вход только для мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

В это время Заболотнов подскочил с другой стороны к двери, рывком потянул ее на себя. Дверь ходила ходуном, но не открывалась, запертая изнутри на дубовый засов. Тогда юркий Федоров откинул в сторону обрез, ногой выбил раму и пролез в хату. Сквозь зияющую дыру оконного проема наружу выплеснулся ожесточенный шум борьбы, рычание, другие неразборчивые звуки, сдобренные крепким отборным матом разъяренного Федорова. Потом громыхнул отодвигаемый засов, и входная дверь распахнулась настежь.

В проеме возникла помятая фигура Васька без фуражки, с всклоченными волосами. Бурое от волнения лицо у него было расцарапано до крови, прыгали губы, не находя себе места. Он хотел что-то сказать, но тут позади него появился человек в рваной замызганной одежде и всем своим грузным весом повис на его плечах. Бешено вращая вылупленными глазами, с перекошенным слюнявым ртом, Пуляня никак не желал расстаться с милиционером, рычал и сжимал на его шее свои толстые, как змеи, пальцы, стараясь задушить Васька. Он долго тужился сомкнуть пальцы, что у него, однако, не получалось, и он, озверев от своей неудачи, внезапно вцепился зубами в ухо милиционеру.

Теперь уже Федоров взвыл от боли, как-то сумел изловчиться, схватил дубовый засов и через свое плечо обрушил его на голову Пуляни. Тот хрюкнул, пальцы его расцепились, и он повалился навзничь, улегшись огромным снопом на земляном полу в прохладных сенцах.

— Сильный гад… дури сто пудов, не меньше, — дрожащими губами проговорил Федоров, натянул на руку рукав гимнастерки и вытер взмокший смуглый лоб. — Войну прошел, а тут чуть с жизнью не расстался, — качнул он сокрушенно головой. Потом осторожно потрогал покусанное ухо, взглянул на окровавленную ладонь и от досады даже крякнул: — Вот чертила!

— Ненормальные, они все невероятно сильные, — знающе пояснил подошедший Капитоныч, наблюдавший издали за событиями. — Тебе еще повезло… а бывали случаи…

Орлов нетерпеливо отодвинул Федорова, продолжавшего стоять в дверях, прошел в сенцы. За ним в темную прохладу шагнул Журавлев и сразу же поморщился от спертого запаха, который был настолько плотен, что у Заболотнова, вошедшего следом за ним внутрь, заслезились глаза.

— О черт! — выругался он, указательным и большим пальцами вытирая в уголках глаз выступившую влагу. — И ведь жил, и ничего…

Пуляня лежал на прелой соломе, безвольно раскинув руки, бесстыдно выставив на обозрение свои грязные подошвы босых ног. Его круглая, как тыква, голова с растрепанными жидкими волосами, росшими с середины коричневого загорелого черепа, была запрокинута. Через весь лоб шла синяя бугристая полоса от удара засовом. Грязная рубаха на груди у мужчины была порвана в драке с милиционером, торчали редкие белесые волосинки, штаны сползли, обнажив пупок с грыжей размером с детский кулак.

Журавлев с трудом перевернул его на живот, заломил руки и надел наручники. Огляделся. Потолка в сенцах не было, сквозь ветхую соломенную крышу просвечивал искристый солнечный свет, похожий на ночной небесный свод со звездами. Вокруг, поверх черной осклизлой соломы, валялись какие-то вонючие грязные тряпки, на глиняной стене непонятно для чего висело сломанное колесо от телеги.

— Озвереешь в такой обстановке, — после долгого молчания произнес Капитоныч, как видно тоже потрясенный столь отталкивающим видом жилища. — Надо же…

— Умом, видимо, основательно тронулся, вот и собирал по деревне разные тряпки да мослы, — сказал Орлов, заметив белый лошадиный череп, валявшийся в дальнем углу. — Ему убить человека — раз плюнуть. Да и вообще с такой силищей он может с бабами справляться пачками… Энергию надо куда-то девать. Да-а, вот это поворот… Надо думать, по нему давно уже психушка плачет… Заждалась его главврач Агния Моисеевна Писарницкая.

В хате тоже обстановка была не лучше. Крошечное помещение с русской печкой, занимающей чуть ли не половину всей площади. Обеденный стол без привычной клеенки, липкий и на вид сальный, с разбросанными по нему ржаными хлебными крошками, с яичными желтками, неряшливо оброненными при спешной жадной еде, грязные, с черными трещинами тарелки, граненые стаканы с обитыми краями. Под закопченным потолком на ржавом крюке висела лампа без стекла.

У стены такая же липкая, как и стол, длинная скамейка, порожний посудный шкаф, помойное ведро с отходами жизнедеятельности человека, в переднем углу две засиженные мухами иконы в окладе из искусственных цветочков со скорбным ликом Иисуса Христа и Божьей Матери. А на самом видном месте на стене, в узком простенке между окнами, висела синяя рамка с фотографиями. На небольшом пространстве размером с крышку от табурета были заботливо размещены желтые снимки каких-то людей в белогвардейских фуражках, буденовках и просто в гражданских одеждах.

Общий вид убогости и невольного отторжения, что так жить нельзя, навевающий безысходность, скуку, угнетающий сознание. Глядя с отвращением на бегающих повсюду прытких тараканов, Журавлев вышел в сенцы. Увидев расхлябанную дверь, ведущую в пристроенный к дому сарай под скатом, Илья осторожно ее приоткрыл и вышел за дверь, подсвечивая себе фонариком. Там хранились в основном дрова, скорее даже не дрова, а то, что в деревне принято называть топкой, то есть чем можно топить печь. Чего только здесь не было: и сухие кусты, и сгнившие пни, и какие-то коренья от садовых насаждений, обломки досок, части от сломанных стульев, сосновая хвоя, солома…

Но что особенно поразило Журавлева, так это выстроенный в углу шалаш с калиткой, которая была закрыта. Такие шалаши он в далеком детстве и сам делал, только обычно они располагались в кустах или высоко на деревьях.

— Надо же, — вслух произнес оперативник и вдруг услышал в глубине шалаша явственный шорох. Это не было похоже на мышиную возню. Шуршать так могло крупное животное, поросенок или… человек. В предчувствии того, что он сейчас увидит нечто такое, что разом снимет многие вопросы, Журавлева охватило волнение, ноги у него вдруг сделались ватными, невольно перехватило дыхание. — Кто там? — спросил он осекшимся голосом.

Ответом ему была глухая тишина, даже шорох прекратился. Журавлев решительно шагнул к шалашу, посветил в узкую щель между неплотно подогнанными друг к другу досками калитки. В желтом тусклом свете фонарика, старые батарейки которого уже садились, он разглядел бледное испачканное личико девочки. Широко распахнутые ее глаза со страхом смотрели на него, не мигая, как будто свет на них не действовал. К груди девочка прижимала самодельную, сделанную из тряпок куклу.

— Верочка! — обрадованно воскликнул Илья. — Живая?!

Увидев, как девочка вздрогнула от его слов, впервые за долгое время услышав свое имя, Журавлев одним движением сорвал с петель калитку, сам впоследствии удивляясь чудовищной силе, которой в ту минуту он обладал, резко отшвырнул